Логин:
Пароль:
Регистрация · Восстановление пароля

28 апреля 2011

Юрий Лифшиц

Выступление на тему «Социальное предпринимательство: при каких условиях гражданская активность формирует новый сектор экономики?» кандидата физико-математических наук, частного предпринимателя Юрия Лифшица.

В обсуждении приняли участие: Петр Бобровский, вице-президент Национального тарного союза; Марина Журавлева, директор Центра социально-делового сотрудничества, руководитель Комитета по вопросам социальной политики компаний 
СПб отделения «Деловой России»; Александр Карпов, кандидат биологических наук, директор Центра экспертиз ЭКОМ; Ксения Тимченко, представитель фонда Playing for Change; Сергей Ушан, партнер, креативный директор агентства ZERO.

Услуги хостинга и дата-центра для хранения контента предоставляет компания Oyster Telecom. Видеосъемка, монтаж и фото – Алексей Гантимуров.

текст выступления

Юрий Лифшиц: Немножко неожиданно быть тут в роли эксперта, потому что я еще не имею успешных проектов в области социального предпринимательства. Оксана меня пригласила, потому что я осенью написал некое эссе о бизнес-моделях в социальном предпринимательстве. Несмотря на мои предупреждения, что я недостаточно глубоко знаю тему, она сказала, что я все-таки должен об этом говорить, потому что важная тема.

Сначала мы поговорим об определениях, потом – пара очень знаменитых историй социального предпринимательства. Во второй части я буду говорить об одном конкретном подходе в социальном предпринимательстве, который можно назвать «коллективные усилия» (collective action) – это очень конкретный подвид социального предпринимательства. Главная идея, которую я хочу вам передать, что социальное предпринимательство – это эгоизм, то есть это не благотворительность. Я так и хотел назвать свою лекцию (но Оксана мне не дала), что социальное предпринимательство – это почти антипод благотворительности. Что ж, давайте начнем. В первой части не я вам буду рассказывать, а, видимо, вы мне, потому что вы знаете лучше, чем я. Что такое некоммерческая организация (nonprofit)? Кто знает, скажите.

Из зала: Не получающая прибыль. Она получает прибыли и направляет ее на уставные цели.

Юрий Лифшиц: Да, это компания, которой запрещено выплачивать дивиденды своим владельцам. Это чисто юридический термин, и он закреплен в уставе компании. Имеет ли такая организация какие-либо преимущества со стороны закона? Какие?

Из зала: Никаких.

Юрий Лифшиц: Я думаю, что ответ зависит от страны, но, в общем – никаких или почти никаких. Смысл самоограничения «не выплачивать дивиденды владельцам» важен для доноров, потому что, когда доноры передают деньги некоммерческой организации, они знают, что владельцы этой некоммерческой организации не могут забрать эти деньги себе, во всяком случае, им надо изворачиваться. Смысл некоммерческой организации сразу теряется, если она может платить своим сотрудникам большие зарплаты, потому что тогда они могут дать владельцам бесконечные зарплаты и вывести деньги из компании. По большому счету такая организация имеет смысл только, когда она а) некоммерческая и б) у нее прозрачные зарплаты и видно, что они соответствуют рыночному уровню. Второй вопрос: что такое благотворительная компания или организация?

Из зала: Такого юридического термина нет

Александр Карпов: Почему нет? Конечно, есть.

Юрий Лифшиц: Ну, расскажите.

Александр Карпов: Благотворительные организации – это те, основным видом деятельности которых является оказание помощи кому-то, кто в ней нуждается. Их основная задача – распределение некоего материального или нематериального блага.

Юрий Лифшиц: А с точки зрения закона они как-то выделяются из остальных?

Александр Карпов: Да, конечно. В России есть закон о благотворительной организации.

Юрий Лифшиц: И какие он дает возможности и права этой организации?

Александр Карпов: Он дает налоговые льготы и обеспечивает страшнейший контроль за деятельностью этой организации со стороны государства.

Юрий Лифшиц: Я думаю, что это правильно, и эта закономерность наблюдается во всех странах. Две основные вещи: первое – область деятельности организации строго ограничена (вы не можете иметь благотворительную организацию, которая является обычным рестораном); второе – она имеет налоговые льготы, причем не только для себя самой, но и для тех организаций, которые дают ей деньги. Классическая модель – организация «А» передала деньги благотворительной организации, у организации «А» был какой-то совокупный доход – те деньги, которые они передали из совокупного дохода благотворительной организации, вычитаются из совокупного дохода, совокупной прибыли, и только оставшаяся часть облагается налогом. То есть, не полная сумма денег, которая была передана благотворительной организации, вычитается из тех денег, с которых вы должны заплатить налоги, а она получается из налогооблагаемой базы. Это играет большую роль, если есть так называемые tax brackets – пороги, когда налоги становятся другими. Вы чуть-чуть превысили порог и хотите прыгнуть в другой интервал – тогда вы думаете, что эту разницу мы быстренько пожертвуем кому-нибудь (если вы хотите по-белому попасть в нижний интервал). Поэтому очень много налоговых пожертвований случается в конце фискального, налогового года, потому что люди понимают, где они находятся в налоговых интервалах и сколько они могут дать денег на благотворительность. Например, «Википедия» все свои кампании по сбору пожертвований ведет в ноябре-декабре – они знают, что в этот момент любая организация более склонна давать деньги. Таким образом, некоммерческая организация определяется через устав компании, а благотворительная – через законы конкретной страны. Во втором случае – это юридический термин. А что такое компания, которая занимается социальным предпринимательством? Есть ли какое-нибудь определение, кто-нибудь может сказать?

Из зала: Это вид деятельности, которая приносит прибыль от предпринимательства, но при этом прибыль расходуется на развитие деятельности, решение социально значимых задач.

Юрий Лифшиц: Еще какие-нибудь ответы будут?

Марина Журавлева: Это когда уравновешиваются корпоративные интересы и интересы общества.

Из зала: Может быть, это корпоративное волонтерство или организация корпоративного волонтерства…

Юрий Лифшиц: Я понял.

Из зала: Возможно, все зависит чисто от точки зрения социального предпринимателя. Если для меня это социальное предпринимательство, то я называю себя социальным предпринимателем.

Юрий Лифшиц: А когда вы себя называете?

Из зала: Когда мой проект социально значимый, и самое главное – могу убедить в этом всех вокруг себя.

Юрий Лифшиц: Прозвучало четыре ответа, из которых три почти одинаковые, а один немножко другой. Сначала давайте обсуди первые три ответа. Мы все перепутали – мы перепутали социальное предпринимательство с социальной ответственностью бизнеса. Второе понятие по-английски – corporate social responsibility. Это другая концепция, о которой я сегодня не хочу говорить, чтобы успеть закончить свою программу. Смысл в том, что есть компании, которые жестко ориентированы на прибыль, типа «Кока-Колы». Для того чтобы она не уничтожала общество, для хорошего имиджа и для баланса, в устав вноситься пункт, что цель компании – не просто генерировать прибыль акционеров, а еще и способствовать процветанию планеты и жизни на Земле. Это второстепенная, побочная, вторичная роль компании. Это социальная ответственность бизнеса, а не социальное предпринимательство. Последний ответ был – если я предприниматель, я чувствую, что мой проект социально значим. Это ближе, почти правильно.

Во-первых, это не юридический термин и не термин из устава, это абстрактная концепция, то есть потенциально любой, если хочет, может сказать: «Я – социальный предприниматель». Главные слова: sustainable change. Во-первых, change – это бизнес, который направлен на улучшение жизни людей, качественное изменение в обществе, например, искоренение болезней, искоренение бедности, установление мира на территории бывшей Югославии, разоружение, борьба с наркотиками. Второе слово – sustainable – устойчивое изменение, то есть такое изменение, которое а) не откатиться назад и б) не требует постоянной благотворительной подпитки – за которое не надо будет потом платить. Это изменение устойчиво, прибыль от него компенсирует затраты, которые необходимы для этого изменения. Если вы один раз раздадите всем жителям России по $100, то на один–два дня они станут счастливее, но это не sustainable – большая часть вернется на исходный уровень довольно быстро. Третий пункт – это предпринимательские методы. В данном случае это, наверное, противопоставление государству и корпоративной социальной ответственности, то есть ты создаешь отдельный бизнес, который берет на себя обязанности по социальным изменениям, которые будут устойчивы. Фактически это бизнес-проект. Социальный предприниматель, в отличие от бесконечного бизнеса, типа «Кока-Колы», может прийти к концу, если он достиг своей цели (если в России не осталось наркоманов, в принципе, задача решена). Дальше можно заниматься другими вещами. Это определения – я надеюсь, вы сегодня уже чему-нибудь научились, потому что существует путаница в определениях. Если вы пришли послушать о социальной ответственности бизнеса, то на этом история закончилась, потому что я не буду о нем рассказывать. Теперь я хочу рассказать две истории. Первая история – банк Grameen. Кто-нибудь слышал о таком? Один человек. А кто-нибудь слышал такое имя – Мухаммад Юнус? Больше. Скажите мне кто-нибудь, чем известен Мухаммад Юнус?

Из зала: Основатель…

Юрий Лифшиц: Да, основатель банка.

Александр Карпов: Насколько я помню, он придумал теорию микрокредитования.

Юрий Лифшиц: Слава богу, не только теорию, но и практику, что гораздо сложнее. Во-первых, откуда он? Из страны под названием Бангладеш. Сколько людей живет в Бангладеш?

Александр Карпов: Не миллиард, но близко к этому.

Юрий Лифшиц: В Бангладеш живет 100 млн. Это, по-моему, десятая страна в мире по населению. Это больше, чем в Великобритании, Франции, Германии и т.д. Это одна из беднейших стран в мире. Раньше Индия была одной большой страной, потом ее поделили на три части по религиозному принципу: слева – Пакистан (мусульмане), в центре – Индия (в основном индуизм), справа – Бангладеш (опять мусульмане). Одна из самых больших и бедных стран в мире. Ее можно сравнить, наверное, только с Индонезией. Там очень много крестьянского населения, находящегося в плачевном состоянии, очень простая экономика, связанная с инструментами – грубо говоря, с трактором или колодцем. Деревня с трактором зарабатывает в пять раз больше денег, чем деревня без трактора, деревня с колодцем или водопроводом зарабатывает больше денег. Если деревне или конкретному фермеру дать какие-то простые инструменты, то он очень-очень быстро окупит их. Срок окупаемости инструментов феноменально быстрый, то есть можно удваивать капитал очень быстро. В чем проблема? В том, что люди не очень образованные, не очень ответственные, колодец ломается, деньги теряются (Россия тут не одинока). Стоят эти инструменты очень дешево. По идее, хороший бизнес – дать бангладешским крестьянам кредит на молотилку, сеялку, и через год деньги удвоятся. Естественно, там были какие-то бешеные проценты и какие-то кредиты до Мухаммада Юнуса.

Мухаммад Юнус, по-моему, был профессором экономики в столице Бангладеш. Он увидел, что кредиты не эффективны. Люди все равно теряют деньги, деньги выдаются не тем, может быть, выдаются слишком большие суммы, слишком долго проверяют людей. Он основал свой банк, который выдавал кредиты по новым правилам. Он изобретал правила очень долго, и они постоянно менялись – правила совершенно не очевидные. Например, в какой-то момент (я не знаю, насколько это правило было жестким) выдавали кредиты только женщинам. Женщины в бангладешских деревнях оказались более ответственными. Второй момент – была сложная система поручительства, то есть кредиты выдавались не одной женщине, а группе из 20 женщин. И они должны были друг друга поддерживать и друг за друга отвечать. Он выработал такие правила, которые позволили возвращать деньги. Чем больше денег возвращаешь от кредитов, тем ниже ты можешь дать процентную ставку, тем для большего числа, тем больше ты можешь развивать страну. Объемы этих кредитов были очень большими. Банк Grameen профинансировал крестьянскую революцию и индустриализацию крестьянского дела в Бангладеш. Потом он вышел за пределы Бангладеш, и многие стали его копировать. Смысл был в том, чтобы найти форму выдачи кредитов и форму платежей для тех деревень, в которых не было никакого офиса банка. Как только появились эти кредиты, появилась возможность купить инструменты, провести инфраструктуру, купить машину в деревню, и экономика Бангладеш улучшилась. Давайте проверим наше определение. Это изменение необратимо, потому что колодец выкопан и с ним нормально обращаются, то все – он есть, следующий трактор тоже можно купить. Это устойчивое изменение в социальной жизни страны, которое подняло экономику и сделало ее более эффективной. Оно достигнуто предпринимательской компанией – банком. Оно не требует денег, оно возвращает больше денег. Развитие банка Grameen ограничивает только количество окупаемых историй. Трактор окупается за два года, а система автоматического полива окупается за 20 лет, поэтому на нее пока невозможно выдать кредит. Они выдали кредит на все, что быстро окупается во всех бедных странах мира.

Второй пример. Это фактически наклейка, которая называется fair trade. Смысл ее в том, что в странах третьего мира отсутствует трудовой кодекс, то есть права у рабочих (что нельзя заставлять работать полную ставку 12-летних детей, что надо отпуск давать, что люди не должны работать больше десяти часов в день – какие-то примитивные вещи). Организация Fairtrade стала предлагать такую услугу фермам стран третьего мира – вы им платите деньги, и они приедут за ваши деньги на вашу ферму в Гаити или в Колумбию и проведут проверку, исполняется ли трудовой кодекс. После того, как вы эту проверку прошли, вы можете клеить наклейку на вашу продукцию. Когда вы произвели свой кофе или шоколад, вы можете продавать их с этой наклейкой в американских магазинах. Там есть отдельный шкаф, в котором лежат только товары с этой наклейкой. Они, конечно, намного дороже, потому что в цену включена стоимость проверки, за которую вы заплатили, потому что соблюдать трудовой кодекс дорого (надо детей в школу отправить, вместо того чтобы заставлять их кофе собирать, надо отпуск давать, не работать с утра до ночи). Эффективность падает раза в два. Зато можно продавать в три раза дороже. Сознательные американцы думают: «Если эту шоколадку куплю, значит, поспособствую рабовладению и детскому труду в Колумбии и Венесуэле, а если с наклейкой куплю, шоколадка будет стоить не $3, а $5, но при этом какие-то дети пойдут в школу, вместо того чтобы собирать кофе на плантациях». 2% американцев решили покупать шоколадки с наклейками. Это означает, что определенное количество ферм на Гаити, в Венесуэле и Колумбии смогли себе позволить купить эту проверку, клеить эти наклейки и, соответственно, отпустить своих детей в школу.

Люди, которые придумали эту наклейку, – социальные предприниматели. В чем их расходы? Проводить проверки и клеить наклейки. За проверки им платят, то есть они очень даже окупаемы. При том они вызвали изменения – некоторое количество ферм, крестьянских хозяйств в странах третьего мира получили западный стандарт условий труда, еще и на окупаемой основе – эти крестьянские хозяйства не разорились при переходе на западные стандарты, потому что они продают свой шоколад дороже. И все это происходит на деньги сознательных американцев – выбирая дорогую шоколадку, они спонсируют переход на другой качественный уровень в странах третьего мира. Это ни в коем случае не то, что мы начали обсуждать вначале – не социальная корпоративная ответственность, это не слезливая «Кока-Кола», которая выделила 2% своего бюджета на хорошие социальные проекты.

Я шел по улице, думал и придумаю русскую наклейку (у нас главная проблема – коррупция) для подрядчиков «Работаем без откатов». Инспектируем какие-то бизнесы, которые поставляют картриджы, строят дороги, лифты, и если понятно, что они не берут откатов, то мы даем специальную наклейку, а потом наблюдаем – какое количество госзаказа пошло им. Может быть, сработает, может быть, не сработает. Я привожу пример – эти бизнес-модели потенциально можно переносить на другие вещи. Такая же тема с другой наклейкой в связи с «зеленым строительством». В Америке существует марка LEED. «LEEDs sertified» значит, что вы построили правильное здание с точки зрения экологии или с точки зрения потерь тепла. Есть куча пунктов, которые связаны с тем, чтобы экономить энергию, воду, не нарушать экологию и т.д. Опять же, богатые американцы могут проголосовать своими долларами за то, чтобы купить офис в «LEEDs sertified» здании или купить себе за городом дом «LEEDs sertified». Они будут дороже, но они при этом понимают, что внесли некоторый вклад в экологию. Та же самая модель. Верно ли, что никакая наклеечная модель не будет работать в России – не знаю. Думаю, что, может быть, какая-то и будет.

Александр Карпов: Работает, работает.

Юрий Лифшиц: Работает?

Александр Карпов: FSC – Forest Stewardship Council – это Международная система сертификации лесной продукции.

Петр Бобровский: Она на экспорт работает.

Александр Карпов: Она общемировая и работает в России точно так же, как и везде. Это можно проследить по увеличивающейся площади сертифицированных лесных хозяйств. Схема та же самая.

Юрий Лифшиц: Говорят, что мы можем быть со стороны поставщиков, но не потому, что русские заказчики и покупатели будут покупать что-то с наклейкой дороже потому, что они сознают, что они финансируют какие-то социальные улучшения.

Александр Карпов: Все нормально работает.

Юрий Лифшиц: Если люди по каким-то специальным правилам высаживают леса, не вырубают их и т.д., это может быть им дороже, но поэтому они и продают свой лес дороже (IKEA, например, приняла внутренний стандарт – закупать только дерево из лесов по этому стандарту). Природа этой наклейки позволяет растить леса правильным образом, заботиться о земле и, может быть, иметь воздух чище.

Теперь хочу рассказать о конкретной модели социального предпринимательства. Любая компания создает некие блага – либо продукты, либо сервисы (физические, виртуальные). В экономике их можно разделять по тысяче разных критериев. Сегодня мы возьмем два важных критерия. Первый – уменьшится ли наличие продукта для одного пользователя, если второй пользователь им пользуется? Например, национальная оборона. У нас есть армия. Она, по идее, охраняет наши границы. От того, что я нахожусь в стране и пользуюсь ее защитой, для вас ее защита почти не уменьшится (не бывает абсолютных показателей). Продукт называет non-rival, если его использование одним человеком почти не уменьшает его доступность для других людей. Кроме национальной обороны, другой известный пример – это GPS-спутники. Летает 20 GPS-спутников, и от того, что я сейчас ими воспользовался, пока они выдерживают нагрузку всех GPS-приемников, вам эта услуга также достается, поэтому эта услуга является non-rival.

Александр Карпов: Конкурентные и не конкурентные.

Юрий Лифшиц: Отлично. Это первый способ поделить всевозможные услуги на две категории. Второй способ – если продукт уже создан, осуществляются ли некие усилия оградить людей от использования этого продукта? Продукты можно разделить на две части: первая – те, доступ к которым предоставляется всем без ограничений, и вторая – на входе стоит некий персонаж, который говорит: «Покажите ваши документики – платили ли вы за этот продукт». Продукт, за который не просят ничего предъявить и который предоставляется всем – это национальная оборона, GPS-спутники и, скажем, дороги. Если дорога построена и она бесплатная, то она предоставляется всем (или бесплатная медицина).

По этим двум осям в четыре квадратика можно разложить все продукты. Самый простой квадратик – это конкурентные и исключаемые блага. Это блага индивидуального пользования. Телефон – если я им пользуюсь, вы не можете им пользоваться. Доступ к нему ограничен – каждый должен заплатить, чтобы получить свой телефон. От того, что телефон создан и лежит на складе, им просто так воспользоваться нельзя. Много благ, которыми мы пользуемся, относятся к этой категории. Противоположный квадратик – это общественные блага, например, парки, бесплатная медицина, дороги, GPS-спутники, национальная оборона, денежная система. Если эти вещи сделаны – железные дороги построены, водопровод проложен ( с водопроводом сложнее), то они достаются всем, и оттого, что их человек использует, доступность к благу для других либо совсем не уменьшается, либо уменьшается незначительно до определенного порога.

Две другие категории. Одна категория – это так называемые клубные блага, которые для людей не уменьшаются, но на входе там все-таки кто-то стоит. Старый классический пример – это гольф-клуб. Если он построен, то он практически всегда пустой. Там достаточно места, гораздо больше людей могло бы играть в гольф, но на входе очень дорогой билет, и ты должен его купить. Или кинотеатр, который всегда пуст. Там всегда есть места, если бы еще один человек вошел и стал смотреть кино, другим людям не обломилось бы, но все равно берут билеты. Четвертый квадратик – это то, что доступно всем, но при этом уменьшается при использовании. Это, скажем, загруженная дорога, у которой ограничена пропускная способность. Или вай-фай без пароля, но с ограниченной пропускной способностью канала – в принципе он на всех, любой вошел и может подключиться, но суммарная пропускная способность ограничена. Более классический пример – рыба в реке. Сейчас обсуждаются какие-то законы, но пока рыбалка не ограничена в общественных водоемах, а количество рыбы ограничено – любой может прийти ловить, но если все начнут ловить, то ничего не останется.

Эта классификация важна в экономике, потому что у разных продуктов в этой классификации разные бизнес-модели создания. С индивидуальными благами все просто – ты их создаешь, и ты их продаешь. С общественными благами сложнее. Приведу еще один пример общественного блага – это дворник. Если дворник есть, он подметает вокруг вашей многоэтажки, и в принципе чисто. Он не может так подмести, чтобы тете Вале из седьмой парадной все, как будто, грязно, а для остальных – все чисто. Если уж он подмел, то чисто для всех. От того, что тетя Валя прошла или вселилась в пустующую квартиру в этом доме, количество чистоты для остальных не уменьшилось. Если чистота есть, то она есть для всех, и она не убывает оттого, что в этом доме живут люди. Остается проблема – кто должен платить за дворника? Предположим, нет дворника, и мы думаем: «Надо бы завести дворника». Мы ходим по квартирам и просим скинуться на дворника. И каждый думает: «Предположим, скинулись все, кроме меня. Дворник будет подметать, а мне все достанется, потому что сделать так, чтобы только для меня было грязно, невозможно». Поэтому он думает, что, может, вы скинетесь как-то, а я в отпуске, меня нет. Из-за этого очень часто дворника либо нет, либо есть, но недостаточно хорошо работает.

То же самое с дорогами. Например, есть какой-то отдельно стоящий город. Классический пример – это, если я ничего не путаю, Якутск (я могу путать, но, мне кажется, я правильно запомнил). Он стоит на дальнем берегу реки Лена. Река Лена замерзает и весной куски льда идут по ней в море. Куски льда очень мощные, и если ты строишь мост, то эти куски льда сносят его каждую весну, поэтому там до сих пор нет моста. По железной дороге от Москвы можно оказаться прямо напротив Якутска, помахать ему рукой, но в Якутск проехать нельзя, потому что нужен мост. До Якутска можно добраться только самолетом, поэтому там очень дорогие продукты – возить продукты самолетом очень недешево. Если придумать какую-то крутую технологию моста без опор и построить его, – это тот же самый дворник. Если все жители Якутска скинуться на мост, то в течение пяти лет сэкономят на продуктах, может быть, больше, чем стоит мост, потому что привоз продуктов и не только их будет дешевле. Но пройти по Якутску, стуча в квартиры: «Скидываемся на мост, скидываемся на мост», – довольно тяжело, поэтому дворник возникает не всегда.

Я хочу рассказать маленький анекдот. Был и есть такой человек – Мейсон. Он жил в Чикаго, знал об этой экономической модели и думал: «Сделаю я сайт для жителей Якутска, который будет называться "Построим мост"». Люди туда приходят, указывают кредитные карточки и говорят: «Я готов дать $100 на мост». Цена моста – $100 млн. Сайт висит, люди приходят, указывают свои кредитные карточки и говорят, сколько они готовы дать денег. Если окажется, что они готовы в сумме дать больше денег, чем стоит мост, со всех кредитных карточек списывается та сумма, которую люди пообещали, и мост строится. Если сумма не набралась, значит, не повезло – Якутск остается без моста, может быть, действительно, не окупается. Его первый пилотный проект был не мост в Якутске, он хотел построить стеклянную крышу над Чикаго. Он думал, что в Чикаго плохая погода (как в Питере или хуже) – ветер дует, холодное озеро рядом и т.д. Но люди не скинулись. Тогда он с горя решил, вместо стеклянной крыши над Чикаго, купить на день аквапарк, то есть найти сто или тысячу человек, которые скинуться и на день арендуют аквапарк. Так появилась компания Groupon, которая сейчас стоит $25 млрд. Это самая быстрорастущая компания в мире, которая началась с идеи о том, что можно скинуться и купить дворника или построить стеклянную крышу. Пока он стеклянную крышу над Чикаго не построил, но это самый быстро сложившийся в истории миллиардер.

Теперь пара примеров, которые ближе к нам. Совсем недавно несколько IT-компаний, которые представлены, в том числе, и в Петербурге, еще раз осознали, что программистов в Петербурге не хватает, что их надо учить, что университеты учат их недостаточно хорошо и не тому. И они решили, что нужно сделать дополнительную программу обучения, которая обучит тому, что им самим нужно. Они поняли, что строить такой образовательный центр в одиночку тяжело. Они договорились, что все вместе скинуться на новую образовательную программу (немного меньше, чем магистерская, это второй бакалавриат). Утром ты ходишь, чтобы откосить от армии, в ЛЭТИ, Бонч-Бруевич, Политех, Матмех, а вечером, осознав, что тебя там учат не тому, что нужно Google, Яндексу, EMC, Intel и т.д., ты еще ходишь на вечерние курсы, где тебя учат правильным вещам, во всяком случае, востребованным рынком. Начиная со следующего семестра, в Петербурге будет действовать организация Computer Science Center, которая спонсируется Яндексом, OpenWay и многими хорошими компаниями (мой одноклассник Саша Поляков будет ее директором). Это пример коллективного дворника, только в ситуации образования.

Другой известный пример – во многих городах сознательные бизнесмены из сектора туризма скидываются на коллективную рекламную кампанию города как туристической точки. Например, всем туристическим бизнесам в Таллинне имеет смысл скинуться и сделать рекламу Таллинна, потому что, если люди приедут, они и сувениры купят, и в гостиницы заселяться, они оставят деньги в ресторанах и т.д. При этом у каждого конкретного ресторана нет столько денег, чтобы прорекламировать Таллинн как крутую точку, где все должны отдыхать. Это тоже пример коллективного блага – поток туристов, который невозможно купить в одиночку. С другой стороны, очень прикольно сидеть в стороне и говорить: «Ну, вы, ребята, скидывайтесь, организуйте мне поток туристов, а я пока посижу. Вот они приедут, тут уж меня никак нельзя исключить. Если у меня ресторан на той же улице, и приехал поток туристов в Таллиннский порт, то он равномерно покроет все гостиницы и все рестораны, вне зависимости от того, кто скидывался на привлечение туристов».

Как поступить в такой ситуации? Классический способ – надо сделать так, чтобы нельзя было не скинуться. Как сделать так, чтобы нельзя было не скинуться? Ввести налоги и доверить эту деятельность государству, потому что государству налоги должны платить все, государство эти общественные блага и создает – строит дороги, больницы, школы, содержит армию, запускает GPS-спутники и т.д.

И последнее, что я хочу сказать – если вы хотите стать социальным предпринимателем в модели создания общественных благ, конкурируйте с государством, собирайте альтернативные налоги сверх того, что платят компании. Государство не справляется – государство строит не совсем хорошие школы, не совсем хорошо обслуживающие больницы, привлекает недостаточное количество туристов в страну. Если вы чувствуете, что государство не со всем справляется, то можете пойти по бизнесам и сказать: «Ребята, давайте посчитаем. Есть некое коллективное благо, которое у нас может возникнуть». Тот же пример с Computer Science Center – прирост нанимаемых кадров, который произойдет поверх того, чему уже учат вузы, которые спонсируются государством. Если нам будет в сумме от этого плюс (как Groupon, вместо стеклянной крыши, мы скидываемся на прирост качественных кадров), скидываемся, складываем в одну стеклянную баночку, строим новое образовательное учреждение и оттуда нам поступают кадры.

Большинство людей думают: «Как это – дополнительно снимать деньги, конкурировать с государством? Это так странно, такого не может быть, такого не бывает». И я очень рад видеть недоверие на ваших лицах, потому что все, чего я хочу добиться, – чтобы вы задумались: бывает или не бывает?

И последний пример, который я хочу привести: последняя функция, в которую трудно поверить, что она будет негосударственной, – это армия. В Америке есть частная армия. Есть частная компания, которая говорит: «Пошлите нас в Ирак, вместо профинансированных государством. Купите батальон у нас – мы поедем, будем там служить, содержать солдат будет дешевле, нас будут меньше убивать». Они потихоньку вытесняют государственную армию в военных миссиях, во что совершенно невозможно поверить. На этом я закончу. Спасибо.

[аплодисменты]

дискуссия

Оксана Жиронкина: Если позволите, я сначала задам вопрос Юре, потому что в аннотации и обсуждении лекции, которая сегодня случилась, ты упоминал такое понятие, как collective action, о чем совершенно не сказал в лекции. Можно и по поводу этого буквально два слова, коль скоро были разграничены понятия.

Юрий Лифшиц: Collective action – это когда жители дома, посовещавшись, решили нанять дворника на свои деньги. И, раз уж мне достался микрофон, я хочу сказать, что это происходит не с людьми (индивидуально), а еще и с компаниями (деловыми ассоциациями любого сектора – юристы, отели, просто бизнесмены). Например, всем бизнесменам имеет смысл скинуться на такие вещи, как программа отстаивания своих прав против правоохранительных органов или имидж предпринимательства, чтобы больше людей шли в предприниматели. Это то, что Тиньков пытается делать: «Ребята, предпринимательство – это круто». Или, например, те же образовательные инициативы, или индустриальные конференции, или экспоцентры и т.д. Collective action – когда создают благо коллективного доступа на коллективные деньги, то есть все вкладывают немножко денег в общую корзину. Еще это очень полезно для стандартов. Стандарты нужны, когда есть интерфейсы взаимодействия. Я приведу пример из IT (не могу сейчас привести пример не из IT). Самый классический пример стандарта в IT – это язык html. Веб-разработчики пишут сайты. Сайты – это какие-то веб-страницы. С одной стороны – разработчики всех сайтов в мире. А с другой стороны – есть разработчики пяти программ, которые эти сайты смотрят – это Internet Explorer, Firefox, Chrome, Opera и т.д. И этот язык меняется, потому что у людей возникают новые идеи о том, как делать сайты – трехмерные, сайты для таблеточных компьютеров. И они раз в два-три года обновляют этот стандарт – как разговаривают создатели сайтов и программы просмотра сайтов. Это стоит денег – этот стандарт развивать, улучшать и делать новый язык разговора. Крупнейшие компании – Microsoft, Google – скидываются деньгами, чтобы финансировать развитие этого стандарта, потому что, если стандарт развивается, то развивается и Интернет, и они зарабатывают больше денег. Это collective action. Конечно, такие стандарты есть в медицине и в каких-то других отраслях (я просто о них хуже знаю), которые тоже можно финансировать коллективно.

Марина Журавлева: О collective action я хочу рассказать на нашем примере. Развитие имиджа предпринимателя, именно ответственного предпринимателя – чем это выгодно и зачем этим нужно заниматься? Продвигается это достаточно трудно в России. Полтора года назад я пришла в «Деловую Россию», как я уже сказала, заниматься социальной политикой компаний. Наша общественная организация объединяет предпринимателей малого и среднего производственного, не сырьевого, бизнеса. Как правило, люди имели какие-то свои благотворительные программы, но это все были разовые акции, благотворительные мероприятия. Эффект был крайне краткосрочным. Привезли что-то, подарили, все порадовались – и все это растворяется в никуда. Решили развивать долгосрочные программы и, как вы говорите, скидываться. Имея общий котел, проще организовывать какие-то долгосрочные проекты. Но все это тоже не особенно пошло, поскольку бизнесмены, как вы и говорили на примере дворников: «Я посмотрю пока – мои соседи вложатся, а я посмотрю, как пойдет. Кто их знает – какие-то образовательные программы, какие-то программы, связанные с инвалидами –понятно, что это, вроде, злободневная тема. Наверное, сейчас пройдет какая-то волна, и все это завершится». Я хочу сказать, что по образованию я – психолог. Мне вообще было очень странно, когда меня пригласили заниматься социальной политикой. Но меня это завлекло, поскольку масштаб, действительно, достаточно большой. И я вижу перспективу – за полтора года наработано много программ в разных направлениях: для талантливой молодежи, для инвалидов – целенаправленная профориентация и трудоустройство, для детей-сирот. Это не просто горяченькая тема. Эти люди, действительно, нуждаются в поддержке. И мы разработали программы таким образом, чтобы, объединяя ресурсы предпринимателей, можно было бы создавать условия, среду, чтобы постепенно подготавливать предпринимателей к тому, чтобы сформировать заказ на труд этих людей. Они должны привыкнуть, они должны узнать этих людей. Хочу сказать, что продвигается это достаточно трудно. Но мы пошли таким путем – охватить весь город невозможно, мы выработали определенную тактику – заниматься этими программами территориально. Для этого мы создали так называемые школы добровольного служения. Это не просто волонтерство. Вы сказали о том, чтобы конкурировать с властью. Мы пошли по другому пути – мы с ними сотрудничаем. Мы заключили пока соглашение о сотрудничестве и взаимодействии с Комитетом оп социальной политике и с главой Адмиралтейского района. Они готовят нам структуры и площадки, на которых мы можем работать, подтягивая бизнес. Власть наконец-то поняла, что сюда нужно вкладываться. Если они хотят получить ответственность бизнеса, власти тоже нужно вложиться в образовательные программы и устроить взаимодействие таким образом, чтобы, пока нет налоговых преференций, бизнес все-таки получал имиджевые преференции. 

Юрий Лифшиц: Фото с губернатором.

Марина Журавлева: Ну, пока это начало. С ноября эта программа начала работать, но сейчас власть обещала вложиться деньгами, поэтому это заработает более оперативно. Какой был посыл? Включайтесь, будем развивать различные виды социальной работы – такие, как наставничество, шефство. То есть руководители, приходя в нашу школу добровольного служения, могут выбрать для себя любое социальное учреждение Адмиралтейского района.

Александр Карпов: Прошу прощения, а деньги? Как предприниматели...

Марина Журавлева: Сейчас, сейчас, я к этому подойду. Первоначально мы думали, что они будут вкладываться...

Александр Карпов: Прибыль где?

Марина Журавлева: Сейчас расскажу. Я не могу сказать, что это социальное предпринимательство. Здесь, скорее, воспитание и создание некой среды, которая будет самоорганизовываться. Я вижу ваш пессимизм – наверное, я плохо объясняю.

Оксана Жиронкина: Можно я прокомментирую, потому что возникает тот самый вопрос, о котором Юра сказал вначале – о разграничении вещей. То, о чем вы говорите, это социальная ответственность или социальное предпринимательство? Саша правильно отмечает, что предпринимательство – это, если не заработать, то, как минимум выйти в ноль.

Александр Карпов: Заработать.

Оксана Жиронкина: Хорошо, заработать. Это бизнес. Предпринимательство, может быть, имеет немножко другое значение. А это просто благотворительность.

Марина Журавлева: Зарабатывать мы планируем на том, что мы будем образовательные программы для бизнеса и для сотрудников, которые будут участвовать в наших образовательных программах, мы будем действовать не в лоб – тренинги на повышение продаж, а через развитие социальных компетенций выходим на повышение производительности труда – это должны почувствовать предприниматели, включаясь в наши программы – вот почему нам первоначально нужны деньги государства, чтобы мы могли эти образовательные программы проводить за счет государства. И бизнес должен был бы почувствовать, что участвовать в этих программах выгодно имиджево, потому что бизнес, который базируется в Адмиралтейском районе, и который оказывает услуги, скажем так, власти этого района, может получать преференции совершенно неожиданным образом. И они получат, поскольку власть сама заинтересована в том, чтобы вовлечь в это бизнес.

Оксана Жиронкина: А это можно посчитать? Сколько бизнес может на этом заработать? Можно показать цифры?

Марина Журавлева: Бизнес пока на этом зарабатывать не будет, бизнес вкладывается. Мы же не говорим о заработках бизнеса, мы говорим о социальном предпринимательстве, которое выйдет на самоокупаемость на каком-то определенном этапе. Вы рассказывали про банк – наверняка у него не сразу была возможность давать кредиты в большом объеме. Это дело совершенно новое. В это втягивается все больше государственных и общественных структур, и речь, наверное, идет не о какой-то утопии, а о реальных вещах. Это надо начинать делать. Почему я говорю о территориальном принципе? Чем больше предпринимателей будет включаться в эти программы, чем больше они будут вовлекаться в эту работу, подтягивать своих сотрудников, закрепляться за определенными коррекционными школами, социальными учреждениями и целенаправленно, адресно вкладываться, тем больше мы сможем развивать свои программы по профориентации и трудоустройству инвалидов, опять же, образовывая, просвещая бизнес, что эти люди могут работать. У нас были примеры. Правда, трудоустройство инвалидов – это, конечно, штучная работа: девочка с первой группой инвалидности, со значительными двигательными ограничениями полтора года успешно работает в Интернет-проекте, мальчишки занимаются сайтами. Это реальные вещи, просто это надо начинать делать. Извините, я наверное, заняла много времени.

Оксана Жиронкина: Ничего страшного.

Сергей Ушан: Юра, ты в своем сообщении произнес слово «эгоизм». Можешь артикулировать, в каком контексте ты его произнес, потому что мне показалось, что ты не наполнил его смысловым содержанием. Мне это важно...

Юрий Лифшиц: Большое спасибо за вопрос – я как раз тоже в голове прокрутил, что я забыл. Эгоизм заключается в том, что чистота на улице для тебя в денежном эквиваленте стоит 400 рублей. Ты бы заплатил 400 рублей, если бы к тебе подошли и сказали: «400 рублей – будет чисто. Нет 400 рублей – не будет чисто». А на дворника просили скинуться 200. Это эгоизм – заплатить 200 и получить чистоту, которую ты оцениваешь в 400. Скинуться 500 рублей и получить поток туристов, из которого конкретно в твой ресторан придет 1000 рублей. Это эгоизм. Смысл и разделение между collective action и благотворительностью в том, что благотворительностью ты помогаешь инвалидам, а collective action ты помогаешь себе. Когда «Яндекс» вкладывает $100 тыс в школу подготовки кадров, и получает 50 новых сотрудников. Иначе можно привлечь сотрудника только повышением зарплат, а на повышение зарплат ушло бы больше денег. И эгоизм в том, что ты вкладываешься в коллективный – ты не можешь его потянуть сам. А так, ты получаешь больше, чем потратил.

Марина Журавлева: Здоровый эгоизм именно в том, что, вкладываясь в такую общественную работу, мы создаем безопасную среду вокруг себя. Идя в школы, мы формируем будущее поколение. Ваши дети будут в большей безопасности, вам будет чище и приятней жить в этом районе. Я думаю, что это нормальный, здоровый эгоизм.

Юрий Лифшиц: Покупать отсутствие наркоманов на улице – это тоже благо коллективного доступа.

Сергей Ушан: Хорошо. Прямое отношение не к спору, а к попыткам дифференцировать представления о «социальной ответственности» и «социальном предпринимательстве», имеет последнее заседание правления Фонда «Добрый город Петербург», на котором, если бы я владел этим когнитивным аппаратом, то подверг бы еще более жесткой критике планы руководства фонда по поводу поддержки одного из проектов. Они заявили ряд проектов, один из которых вызвал у меня недоумение и сущностные возражения. Буквально коллеги доложили, что они сейчас ведут переговоры с некоторыми социальными активистами, которые планируют организовать кампанию в технических вузах нашего города (там звучало ЛЭТИ). Я сейчас думаю, что речь идет чуть ли не о той инициативе IT-компаний, про которую ты сказал, в рамках которой они обсуждают с этим нашим благотворительным фондом вопрос подключения ресурсов и фандрейзинга для рекрутинга каких-то компетентов, которые будут приезжать, выступать с докладами для того, чтобы компенсировать дефицит актуального рыночного знания. Я возмутился и сказал: «Слушайте, это частные проблемы частной компании. Какого ляда им помогать». Слава богу, меня поддержали другие и, как мне кажется, вынесли приговор. Между тем, эти не вполне очевидные признаки могут и вводить людей в заблуждение. Хорошо, что мы с этим разобрались.

Юрий Лифшиц: Оплачивать дворника дома напротив – это благотворительность, а покупать на свои деньги дворника себе – это collective action.

Сергей Ушан: Да. Я, пользуясь случаем, вспомнил совсем недавнюю историю (не то чтобы вспомнил – я этим живу последние две недели. Я имею в виду акцию, которая была реализована по моей инициативе (спасибо Оксане – она ее поддержала), связанная со сбором добровольных пожертвований на сохранение практик лектория «Контекста» в этом формате. Я надеюсь, что в понедельник я подпишу договор на следующий период, и мы будем иметь удовольствие встретиться здесь еще и в мае. Понятно, что наш проект не является социальным предпринимательством, и, судя по всему, и перспектив к тому не содержит. Он, если будет институирован, то не как коммерческая организация, а как некоммерческая организация, благодаря чему, может быть, мы все-таки сможем решать какие-то проблемы более цивилизованным образом, нежели так, как мы это сделали. В связи с этим у меня вопрос – можете поднять руки те из вас, кто, став жертвой нашей интервенции (неделю – полторы назад мы осуществили рассылку), как минимум, ее увидел? А можете поднять руку те, кто не понимает, о чем я говорю. Хорошо. Сколько из присутствующих здесь кликнули по гиперссылке, которая содержалась в теле письма и попали на специальную страничку на сайте, поднимите, пожалуйста, руки. Ага,  треть от тех, кто увидел. Поднимите... Нет, наверное, это неделикатно [смех в зале]. Хорошо. А можно тогда услышать высказывания кого-либо из вас, кто представляет ту часть аудитории, которая зафиксировала письмо, поняла смысл обращения и не перешла на страничку.

Из зала: Не перешли?

Сергей Ушан: Не перешли, да. Я специально дифференцировал эти категории.

Юрий Лифшиц: Я на страничку акции зашел, но я осознал, почему мне сразу трудно дать денег.

Сергей Ушан: Я этого вопроса не задавал. 

Юрий Лифшиц: Я не получал письма – я не подписан на рассылку. Я увидел по «Твиттеру», я зашел. 

Сергей Ушан: По «Твиттеру»? Где?

Юрий Лифшиц: Кто-то твитнул ссылку. Может, не по «Твиттеру», может по «ВКонтакте», «ЖЖ». Я не знаю, я их уже не отличаю. Не было понятно, почему нужно собирать деньги на аренду зала, потому что, если зал используется два часа в неделю... Это была какая-то странная формулировка, что мы собираем деньги на аренду зала, чтобы использовать его два часа в неделю. Это как, знаете, мы покупаем механизированного дворника, чтобы убирать дом раз в год.

Сергей Ушан: А почему вопрос не задал в явном виде?

Юрий Лифшиц: Я еще не чувствую себя членом этого сообщества, потому что я здесь первый раз.

Сергей Ушан: Хорошо. Поднимите, пожалуйста, руки те из вас, кто тыцнул на кнопочку «Поддержать проект».

Оксана Жиронкина: Поставил галочку в окошке.

Сергей Ушан: Да, да, да. Двое. А может кто-нибудь из тех, кто не тыцнул на кнопочку «Поддержать проект», сказать, почему вы этого не сделали?

Татьяна Бойко (генеральный директор, НП «Центры делового развития»): Если человек первый раз здесь? Как можно поддержать то, что он ни разу не видел и не слышал. Замечательная ваша задумка, что вы снимаете, то есть можно посмотреть в живом времени. Но в том, что я могла посмотреть (там, конечно, очень затянуто, потому что мы очень любим поговорить ни о чем, что называется), некоторые темы не раскрывались. Это мое мнение, может быть, оно субъективно. Поддержать то, что не привлекло сходу…

Сергей Ушан: Достаточно уже того, что вы здесь первый раз, раньше не были. Это вполне удовлетворительный ответ. Больше никто не готов прокомментировать, почему не тыцнули? А, кстати, Юля Мурашева тыцнула, а руку не подняла.

Юлия Мурашова (социолог, менеджер проектов, Центр экспертиз ЭКОМ): Я сейчас сижу и пытаюсь сообразить, потому что я не помню, сколько шагов я сделала, потому что мне было страшно некогда. Я все поняла про то, что происходит, но я мучительно вспоминаю, какие шаги я сделала. Я не помню, честно, не было времени сосредоточиться.

Петр Бобровский: Давайте, я вам объясню. Я начну с темы, потому что мне очень понравилось, что Юрий подменил термин «социальное предпринимательство». Если честно говоря, у меня возникло такое впечатление, что вас длительное время не было здесь.

Юрий Лифшиц: Меня здесь не было.

Петр Бобровский: Да, причем достаточно длительное время. Знаете, приезжают и говорят: «Ничего себе, медведи не ходят по улицам в России». Все, что вы рассказали, – это простой принцип создания ассоциации. Скинуться на стандарты – это то, что сейчас происходит. Пивоварам пытаются запретить продавать пиво. Существует союз пивоваров – они скидываются и пытаются не допустить этой ситуации. Они работают, вы сказали про стандарты, над техническим регламентом пива. Они, опять же, скидываются, нанимают каких-то профессоров или сами и разрабатывают стандарт, чтобы пиво было не похоже на ерш или еще на что-нибудь, чтобы оно было все-таки пивом. Это то, чем я лично занимаюсь – мы консолидируем определенных предпринимателей. Как правильно было отмечено, в одиночку компания не в состоянии потянуть многие вещи. Почему это происходит? GPS-спутник, я еще видел государственно-частное партнерство – эти вопросы более важны. О чем сказал Сергей – о поддержке. Почему люди не поддерживают? Я буквально перед этим вел одно мероприятие по медицинской тематике (скажем так, определенная общественная нагрузка). И проблема российская, конечно, общемировая, потому что я был на встрече с тайваньскими предпринимателями и видел то же самое. Но с учетом успеха Тайваня и наших успехов я понимаю, что в нашем сообществе больше таких предпринимателей, чем на Тайване. Ситуация в том, что все хотят остаться в стороне, не хотят скидываться, потому что все думают, что…

Юрий Лифшиц: Скинутся без меня?

Петр Бобровский: Не то, что скинутся без меня – не надеются на результат. К сожалению, та практика объединения бизнеса, которая была у нас достаточно длительное время, когда все выстраивалось сверху, как правило выстраивалось под какое-то значимое лицо, которое покидало какой-то важный пост, и ему организовывалось бизнес-объединение, для того чтобы человек не потерял свой статус.

Александр Карпов: И чтобы деньги было легче с бизнеса снимать.

Петр Бобровский: Это понятно. Если человек теряет пост, ему же надо на что-то жить. К сожалению, эта практика привела к тому, что бизнес по большей части не верит в то, что консолидировавшись, они, действительно, могут достичь успеха. И таких предпринимателей в России достаточно много. Люди не понимают даже то, что они могут реально заработать. Я приведу самый простой пример. Проводится конференция, которую, допустим, устраивают деловые издания. Любой, ко зайдет на их сайт, увидит, что она платное и стоит достаточно много денег. Бизнес-ассоциациям такие издания, как правило, идут навстречу, потому что они заинтересованы, во-первых, в определенной экспертизе, определенных докладах, потому что им надо насыщать мероприятия, потому что иначе второй раз мероприятие будет не интересным, и никто не придет. Им тоже важен определенный имидж. Как правило, от ассоциаций люди туда попадают значительно дешевле, зачастую вообще бесплатно. Таким образом, годовая сумма взносов в такое объединение может быть ниже того, что человек сэкономит на участии в этом мероприятии, которое ему нужно, потому что на такие мероприятия собираются профильные чиновники, представители других компаний, к которым можно год ходить на прием и никогда не попасть, он может таких людей в принципе никогда не увидеть. Они нужны по работе, для развития бизнеса, даже просто для обмена опытом. Я понимаю, что сегодня, несмотря на то, что у нас вал информации, в любом случае много шума. И отделение этого шума от действительно важной информации тоже занимает время, и из экономики мы понимаем, что это деньги. Наш предприниматель не особенно готов к этому. Более того, к сожалению у нас люди ограничиваются общими пожеланиями. Была как-то тема отходов в «Контексте»… У меня на мероприятии был случай – встал предприниматель из Краснодара (мероприятие проходит здесь, то есть человек не поленился, приехал сюда, он там собирает какие-то стаканчики) и говорит: «Я собираю стаканчики из одного материала, а они в мусоре лежат из всех материалов. Можете мне сделать так, чтобы они были там из одного материала?» Это ключевая проблема, которую я вычленил за время этой деятельности – все ограничиваются «сделайте мне», то есть никто не говорит: «У меня есть такой проект, мне нужен прием у главы российской венчурной компании. Мне нужно $100 тыс на таких-то условиях. Я гарантирую, что я произведу такой-то инновационный продукт или еще что-то», – конкретно, измеримо и четко. У нас, как правило – «у нас все плохо, пусть кто-то сделает мне» – и все, на этом все заканчивается. Люди не хотят потрудиться даже на одну страничку, написать свои пожелания. Соответственно, люди не кликают, не переходят. И то, что названо здесь социальным предпринимательством, не особо развивается. Есть определенный прогресс, но он недостаточный, и в принципе, он, конечно, больше связан с тем, что у части бизнесменов появилось ощущение, что они в одиночку просто не справляются. Давление по определенным секторам экономики дошло до того, что либо они объединяются, либо теряют свой бизнес. И на почве этого люди стали хоть как-то консолидироваться. Собственно, об этом я хотел сказать.

Александр Карпов: Коллеги, давайте, разграничим опять…

Оксана Жиронкина: Извините, а Сергей-то все сказал, получил ответы на все вопросы?

Сергей Ушан: Во-первых, я хотел бы возразить на неправедные претензии к докладчику, потому что, на самом деле, когда Юра упомянул о формах и форматах коллективных действий и коллективных активностей, приведя в примеры деловые ассоциации, саморегулируемые организации, он ни в коем случае не имел в виду квалифицировать их как социальное предпринимательство. Конечно же, это не так. Ибо целью этих социальных организаций не является бизнес.

Юрий Лифшиц: Почему?

Александр Карпов: Просто бизнес другого рода.

Юрий Лифшиц: Я считаю их бизнесом и социальным предпринимательством.

Сергей Ушан: Саморегулируемые организации – бизнес?

Юрий Лифшиц: Я не очень знаю, что такое саморегулируемая организация. Типа, коттеджный поселок, там люди собрались…

Сергей Ушан: Нет, нет, нет, это не комьюнити деловых людей или профессионалов. Я имею в виду сейчас такие форматы, как Ассоциация частных клиник или Тарный союз.

Юрий Лифшиц: Это социальное предпринимательство по этому определению.

Сергей Ушан: Они не преследуют своей целью извлечение прибыли – никоим образом.

Юрий Лифшиц: Иногда – да, иногда – нет... Вы делаете лобби-организацию, которая лоббирует законы пивоваров, например. Вы собираете с пивоваров деньги, вы проводите нужный законов Госдуме – вы при этом можете взять какую-то комиссию. Не все деньги передать на взятки в Думу, а какую-то часть потерять.

Сергей Ушан: Деятельность этих организаций решительно не соответствует одновременно трем твоим признакам…

Юрий Лифшиц: Почему?

Александр Карпов: Потому что нет social change и тем более – sustainable.

Юрий Лифшиц: Почему? Если ты пролоббировал другой закон, то…

Александр Карпов: Я уже пролоббировал закон и не один, поэтому знаю, о чем говорю. Приходит другой лоббист и отменяет его. Это все не sustainable, во-первых, а во-вторых, давайте разграничим – collective action базовый, второе – это специальные виды collective action, когда целью является решение проблемы с применением предпринимательских методов, и третье – это благотворительность, когда мы решаем проблему, жертвуя на нее некие деньги. Надо сразу отсечь благотворительность, потому что благотворительность очень часто паразитирует на проблеме. Покуда существует проблема, существуют благотворительные организации. Кто-то из них это понимает, кто-то из них этого не понимает...

Сергей Ушан: В каком-то случае даже консервирует.

Александр Карпов: Да, в каком-то случае консервирует эту проблему. И это один полюс. Другой полюс – у нас дефицит коллективных действий, но уже есть коллективные действия, которые встречаются на каждом шагу, и их целью является решение типичных бытовых ситуаций, то есть никаких новых проблем это коллективное действие не решает ( поставить домофон, подмести двор). Это было как только образовались первые города, и эта проблема будет, пока города существуют.

Юрий Лифшиц: Колодец в деревне.

Александр Карпов: Да, колодец в деревне. То, что я услышал из доклада: социальное предпринимательство – это очень четкая, очень тонкая прослойка этих действий, когда пытаются решить проблему. Банк Grameen уничтожал бедность. Что делает FSC? FSC сохраняет леса. Без государства. FSC сохраняет леса без государства. Я пытаюсь вспомнить, где я прочитал – недавно появилась замечательная статья про то, как возникла индустрия туризма, которой мы все пользуемся. Она возникла за счет социального предпринимательства. Инициатором этого действия был некто Томас Кук, агентство Кука существует до сих пор как одно из крупнейших туристических агентств. А вообще, он был проповедником, который проповедовал трезвость в Англии. И вся туристическая деятельность, которая потом возникла, возникла, когда он придумал сначала коллективное действие – это были коллективные поездки общества трезвенников для посещения каких-то мест, это было создание альтернативных моделей досуга. Но, в отличие от людей, которые занимаются благотворительностью и всякой прочей ерундой – просвещением, изменением ментальности, что мы страшно любим, – он был ярким проповедником и, видимо, хорошим предпринимателем. Первое его действие заключалось в том, что он купил целый поезд для путешествия куда-то. Оказалось, что купить целый поезд с проживанием на месте, обедом и т.д. выходило в такую смешную сумму для каждого отдельного участника, что всем это понравилось. А железной дороге это понравилось вдвойне, потому что у них еще никто не покупал поезд. Они были в восторге от этого. Потом он перестал быть проповедником, потому что он все время крутился, организовывая эти туры. Заказов было огромное количество. Он чуть ли не один из первых, кто предложил туры из Великобритании в Соединенные Штаты.

Сергей Ушан: По-прежнему трезвенников  только?

Юрий Лифшиц: А есть авиакомпания Томас Кук? Я видел на самолетах…

Александр Карпов: Я не скажу уже.

Сергей Ушан: Трэвел-чеки до сих пор есть.

Александр Карпов: Да, есть такое. И дальше мы можем рассмотреть экономическую модель этого всего. Он извлекал прибыль для себя, но в тоже время все участники этих туров извлекали выгоду для себя за счет скидки. Итак, это типичный кооператив, кооперативная модель, которая хорошо известна.

Юрий Лифшиц: Рынок, например, на площади открыть.

Александр Карпов: Абсолютно верно. Бизнес-модель – кооператив, кооператив может существовать как некоммерческая организация, все члены которой извлекают выгоду для себя за счет снижения издержки. Модель №1. Экономическая модель №2 – когда мы нагребаем что-то, организуем какие-то условия, которые позволяют нам увеличить прибыть. Это бизнес модель №2.

Юрий Лифшиц: Или выжить...

Александр Карпов: Нет, это уже совсем другое. Еще раз, социальное предпринимательство – это механизм извлечения прибыли, а все остальное – это другие модели (лоббирование, защита интересов), с моей точки зрения, совершенно другие модели. Еще раз – это collective action, но это не предпринимательство.

Оксана Жиронкина: Подождите, Саша, вы говорите, что социальное предпринимательство – это только извлечение прибыли.

Александр Карпов: Конечно!

Оксана Жиронкина: А снижение издержек? Просто как вариант извлечения прибыли?

Александр Карпов: Конечно, это способ извлечения прибыли. И дальше я пытаюсь думать о граничных условиях для этих моделей – то есть, когда работают, когда не работают. И из того, что уже говорили в этом круге экспертов, и из того, что я знаю из разной практики, я понимаю, что это работает, когда это замкнутый клуб, когда есть границы сообщества. Когда участники сообщества так или иначе пересчитаны, и можно минимизировать эффект безбилетника за счет либо четкого, но дешевого контроля, либо за счет морального давления. Если ты не заплатил, не сделал, некомфортно себя чувствуешь. Фактор замкнутости обязателен для этих моделей. Если нет, он не работает. Чтобы сейчас не занимать время, я потом, может быть, расскажу еще одну российскую модель про борьбу с мусором. Там это замечательно срабатывает. У нас есть российские социальные предприниматели, которые все успешно делают. И теперь вопрос – а почему мало? Ну мало же? Мало. Моя точка зрения – мало не потому, что люди рассеянные, пассивные или еще какие-то, а потому, что мы не привыкли ставить перед собой задачи social change.

Сергей Ушан: Недоговороспособные.

Александр Карпов: Нет, не в этом дело. Мало договороспособности, но это преодолимо. Мы не можем поставить задачу, что я лично берусь изменить мир – побороть бедность в стране или, вместо того чтобы помогать инвалидам, поставить задачу избавиться от инвалидность, то есть радикально решить задачу – этого нет. Можно объяснять, почему это так, искать исторические корни, но совершенно точно, факт – Россия находится на обочине этого процесса, мы не осознаем глобальных вызовов, и мы никак не участвуем в их прокручивании. Поэтому наш разговор о социальном предпринимательстве в основном ограничивается перечислением всяких западных заимствований. Ладно бы мы заимствовали только бизнес-модели и решения, мы еще и заимствуем те проблемы, которые они пытаются решить. Пример – с банком Grameen. То, что было в Бангладеш – это не наша проблема, очевидно. Но у нас есть такие же проблемы, которые мы просто не видим, поэтому не считаем их для себя вызовом.

Оксана Жиронкина: Все высказались? Ксения, я хотела бы вас услышать еще – как там в Швеции-то?

Ксения Тимченко: Я могу говорить с точки зрения фонда Playing for Change, который создан в Швеции при поддержке корпоративных доноров. Для нас социальное предпринимательство – это corporate social responsibility. У нас также есть другие проекты, которые представляют собой чистую благотворительность. И есть такой новый интересный проект, который мы направили именно на то, чтобы развить что-то большее, чем charity – сделать что-то более интересное, более устойчивое. Мы ищем интересные новые модели, которые можно монетизировать. В принципе, для компании, это, с одной стороны, просто благотворительность, потому что мы выдаем деньги предпринимателям, которые на безвозмездной основе потом ими распоряжаются. Но, с другой стороны, мы поддерживаем это зерно в обществе – то, что люди фокусируют свои усилия не просто на том, чтобы решить какие-то ежедневные проблемы, но создать какую-то систему, которая будет работать устойчиво.

Оксана Жиронкина: Вы сказали, что сейчас приходите в Россию и объявляете грантовый конкурс именно для российских социальных предпринимателей. В каких сферах вы их видите? Как вы себе представляете, в каких сферах можно чаще всего встретить социального предпринимателя в России?

Ксения Тимченко: Вообще, у нас достаточно специализированный фокус – мы фокусируемся на проблемах детства. Наш фонд называется Playing for Change – мы поддерживаем права ребенка на игру и поддерживаем тех людей, у которых есть интересные идеи, как сделать детство более правильным и интересным. Я провела несколько встреч с экспертами по социальному предпринимательству в России. Мое ощущение – основные проблемы детства очень сложно решить способом социального предпринимательства, потому что очень трудно придумать модели и способы, которыми можно монетизировать решение этих проблем. В Швеции основные социальные проблемы уже решены. Фонд фокусируется на поддержке предпринимателей. Один из примеров – у нас есть предприниматель, который борется за права женщин и поддерживает девушек, которые занимаются мужскими видами спорта. Можно придумать достаточно много моделей, можно делать лекции, продавать в лектории, в университетах. Тема интересная для Швеции и менее острая, чем другие социальные проблемы. Если мы говорим о нашем опыте работы в Гане, где совершенно другие социальные проекты, там таких явных бизнес-моделей, которые бы решали именно насущные проблемы, пока не так много. И я боюсь, что с этим же мы столкнемся здесь в России, потому что поле у нас четко определено как работа с детством. Как монетизировать эти проекты? Пока это очень сложно. Но, надеюсь, что мы со временем найдем тех людей, у которых будут замечательные, блестящие идеи, как это можно сделать.

Сергей Ушан: Когда вы сказали «пока», может, вы оговорились и имели в виду «уже»? Или вы ждете, когда эти проблемы в конце концов появятся, и вам будет чем заняться?

Юрий Лифшиц: Важно генерировать платежеспособный спрос.

Петр Бобровский: Когда ему задали вопрос, почему никто не обратился второй раз, он ответил, что у них сбыт вырос настолько, что отпала необходимость в моем знаке. Но я вижу в этом простую причину – создан знак, но не создана система контроля. Я изучал и продолжаю изучать такие системы. У нас – то же самое, что с лесами. На иностранном рынке есть ограничение доступа – вы не продадите продукт, если он соответствующим образом не сертифицирован. Тем не менее, мы понимаем, что, если бизнес выгоден, найдется тысяча и один способ, как это обойти – через транзитные страны или еще как-то, чтобы этот продукт попал все-таки в легализованное поле. У нас в стране вообще нет систем контроля, поэтому эти наклейки сегодня у нас совершенно точно не сработают.

Оксана Жиронкина: А можно оставить Петру микрофончик – а вдруг, вы поможете сейчас понять Ксении, в каких сферах в России возможно социальное предпринимательство.

Петр Бобровский: Я увидел социальное предпринимательство со своей колокольни, ведь я больше бизнесмен. Я вижу вашу роль как работодателя. Все эти вещи про коллективного дворника или на стыке благотворительности... Может быть, то, чем коллега из «Деловой России» занимается, какие-то программы по вовлечению инвалидов в трудовую деятельность, что-то в этом роде будет иметь какую-то социальную окраску. Все остальное из того, что мы прослушали – это в чистом виде защита бизнес-интересов.

Александр Карпов: Можно?

Оксана Жиронкина: Можно я предварю ваше выступление?

Александр Карпов: Ну, давайте.

Оксана Жиронкина: Вы говорили про глобальность – мы не осознаем какие-то глобальные проблемы. На встрече по ГЧП, я помню, Игорь Водопьянов жаловался, что не получается у нас ГЧП, потому что я хочу здесь построить дорогу, а с государством не договориться. Собственно, можно не ходить за какими-то глобальными проектами и не иметь глобального понимания. Есть дорога, которую нужно отремонтировать, в этом заинтересован конкретный бизнесмен – Игорь Водопьянов, потому что к объекту, который он строит, нужно подвозить всякие материалы и нужно, чтобы была хорошая дорога. По этой дороги, наверняка, есть какие-то другие бизнесмены, расположены какие-то магазины, что-нибудь еще, и все заинтересованы, чтобы там была нормальная дорога. Они могут сброситься и решить эту проблему.

Марина Журавлева: Они не должны тогда налоги платить. Они платят налоги для того, чтобы дорога была.

Оксана Жиронкина: Во всяком случае, могут быть более частные проблемы, которые можно решать таким образом, не желая изменить мир глобально.

Петр Бобровский: А их так и решают. Простой пример – дорога, на которой, скажем, на протяжении двух километров нет светофоров. Естественно, очень высокая скорость. На одной стороне дороги строится гипермаркет. Гипермаркет заинтересован не только в тех, кто едет, но и в тех, кто идет. Они за свой счет ставят светофор – все.

Оксана Жиронкина: Я к тому, что глобальное мышление совершенно необязательно для того, чтобы развивалось социальное предпринимательство на каких-то других уровнях.

Александр Карпов: Обязательно. Сейчас я попытаюсь эти примеры проанализировать. В отношении FSC – системы, которую я немножко знаю. Там есть полный контроль – аудиты лесхозов, которые периодически проводятся, есть довольно сложная система сертификации аудиторов. Это коммерческий проект, и там все идет нормально, но со своими проблемами, со своими заморочками. Есть, конечно, люди, которые пытаются обойти эту систему, много чего. Но там, конечно, есть потребители, которые формируют спрос – в основном это, насколько я понимаю, европейские и американские газетные концерны, которые закупают бумагу, которая делается из древесины, которая должна быть FSC-сертифицирована. Тм прослеживается такая цепочка. Я знаю и о той системе экологической сертификации, о которой выговорите. И тут такой интересный момент – я примерно понимаю, почему она проваливается – потому, что ее делали люди от науки, она сделана по высоким научным стандартам. И для того чтобы эту сертификацию пройти, проще сразу влезть в петлю и удавиться. Издержки на этот процесс несоизмеримы с той выгодой, которую получит сертифицированный пользователь. За счет чего выиграл банк Grameen? Они выкинули к черту все издержки. Они стали давать кредиты под такие поручительства, какие ни один серьезный банк всерьез не рассматривал. Они стали давать кредиты женщинам, как было сказано. Это же вообще – Бангладеш, вы шутите! Смешно. Мужики, понятное дело, пропивали или спускали на всякие мужские развлечения, а женщины работали. Но надо было быть внутри этой системы, внутри этого сообщества и понимать его структуру настолько глубоко, чтобы позволить себе в этой бизнес-системе выкинуть к черту всех экспертов, всех консультантов, дорогие офисы и антропологически знать общество настолько хорошо, чтобы все само сработало. А люди, которые пытаются у нас механически копировать эти системы, общества не чувствуют, поэтому наступают на эти грабли, завышают издержки этой системы.

Марина Журавлева: Вы сказали о том, что, когда мы говорим о чем-то глобальном, мы замахиваемся на изменение ментальности. Все мы говорили об одном и том же – люди разобщены и не доверяют друг другу. Из-за этого слишком многие вопросы буксуют. О социальном предпринимательстве в конкретно взятом районе. Извините, вы сейчас говорили о том, что это замкнутый круг. Протекает крыша в конкретном учреждении. У администрации района не хватает на то, чтобы ее отремонтировать, подтянуть несколько организаций, которые могли бы вложиться в ремонт этой крыши.

Александр Карпов: А с чего они прибыль получат? Прибыль где? Где прибыль?

Юрий Лифшиц: Можно я отвечу?

Марина Журавлева: Можно дальше? Извините, наверное, я говорю о каких-то отстраненных вещах, с вашей точки зрения. Но я считаю, чтобы люди изменили отношение к себе, к жизни и к социальному предпринимательству, им нужно попробовать участвовать в чем-то общественно-полезном и научиться уважать себя за те вложения, которые они сделали. Если будет втягиваться в это больше людей, мы скорее получим результат. Конкретно про крышу – это маленький пример. Я хотела сказать о том, о чем вы говорили. Пример социального предпринимательства (об инвалидах мы говорили) – мы создаем аутсорсинговые группы среди инвалидов (но не только инвалидов, потому что там очень много проблем психологического характера), укрепляя их достаточно талантливой молодежью, социально активной. В предпринимательском смысле укрепляем их предпринимателями, которые готовы вкладываться материально и предоставлять площадку для работы. Пока это работа на компьютере, удаленная работа. Но здесь, опять же, мы сокращаем издержки на офисе, мы сокращаем издержки, связанные с проездом этих людей. Конечно, на начальном этапе некоторые риски существуют . Но примеры есть. Если есть желание работать над развитием такого аутсорсинга – это возможно.

Татьяна Бойко: Первый вопрос, чтобы мы все-таки вернулись к социальному предпринимательству. И хотела бы напомнить, что самый первый социальный предприниматель – это Иоанн Кронштадский. Я согласна с экспертом, потому что, раздавая милостыню, он считал, что этим унижает людей. Поэтому он начал создавать трудовые дома – этим было в нашей России социальное предпринимательство, чем мы можем гордиться. Я этим занимаюсь уже полтора года, и хочу сказать, что в Санкт-Петербурге уже создана (я являюсь одним из учредителей) Межрегиональное объединение социальных предпринимателей Северо-Запада. Это удивительные люди. Я сегодня рассказывала о девушках, которые вложили деньги в турфирму для инвалидов-колясочников. У нас сейчас создаются комнаты здоровья по районам. Достаточно успешный предприниматель убедила муниципалов, чтобы покупать не абонементы в бассейн, а абонементы в эти комнаты здоровья, чему пенсионеры очень рады. Прачечная стала оказывать услуги помойки окон и т.д. Они есть, и их немало. Вчера мне звонили из Иваново – у них там тоже есть три предпринимателя, которые занимаются социальными группами. Они зарабатывают прибыль. Что такое предпринимательство? Это создание какого-то товара, работы или услуги. Они создают услугу или товар, а покупают это либо мы, либо государство. Допустим, в туристической компании покупают сами – это международный туризм, сейчас наши стали покупать. А во втором случае муниципалы, государство покупает те же самые услуги. Какие задачи решает предпринимательство? Социальная группа, которая не может сейчас получить решение за счет государства, или государство решает плохо.

Оксана Жиронкина: В каких сферах? Вы сказали – туризм. Что-нибудь еще?

Татьяна Бойко: Пенсионеры, пожилые люди, инвалиды. Мы говорим не отрасль, мы говорим – сфера. Сфера, допустим, туризм. Социальная группа – инвалиды. Комнаты здоровья: социальная группа – пенсионеры, которые приходят, плачут после наших поликлиник, а тут они довольны.

Оксана Жиронкина: То есть, туризм, медицина.

Татьяна Бойко: Можно сказать, да. Здоровье, здравоохранение. Вы слышали фонд «Наше будущее»? Наверное, Ксения слышала, Они стали давать деньги социальным предпринимателям на пять лет до 2 млн беспроцентно. И прекрасный показатель – школа фермеров. Социальная группа – выпускники детских домов. Я с ними разговаривала – создали школу, учат их. Там огромная земля, они выращивают, потом продают. Вот вам бизнес.

Сергей Ушан: А кто на этом зарабатывает-то?

Татьяна Бойко: Тот, кто предоставляет услугу.

Сергей Ушан: А что является услугой?

Татьяна Бойко: Вы в каком смысле «зарабатывает» имеете ввиду?

Сергей Ушан: Алекперов не зарабатывает, он – благотворитель.

Татьяна Бойко: Он – благотворитель.

Сергей Ушан: Кто зарабатывает и на чем? Кто? Выпускники школы фермеров?

Татьяна Бойко: Предприниматель.

Сергей Ушан: Кто? Выпускники школы фермеров?

Татьяна Бойко: Хорошо, у моей подруги комната здоровья. Кто зарабатывает? Она предоставляет услуги, за которые мы ей платим.

Юрий Лифшиц: Она конкурирует с поликлиниками.

Татьяна Бойко: В поликлинике качество услуг плохое. У нее качество услуг лучше.

Юрий Лифшиц: Она является провайдером обязательств, которое государство взяло на себя. Она является частным дворником. Государство взяло на себя обязательство – подметать Невский проспект. Они – лечить пенсионеров. Они, соответственно, лечат другими способами.

Сергей Ушан: Могу предположить, что успех этих упражнений обусловлен популистскими обращениями к муниципалам, которые с каким-то диким дисконтом в аренду сдали эти помещения. Но никакого нового качества не создано. В открытой конкурентной борьбе такой бизнес на пенсионерах выжить не может – это бедные слои населения. Все, что удалось сделать этому человеку, – это выстроить отношения с органами власти, благодаря чему, фактически за счет бюджета и налогов…

Александр Карпов: Распределения ресурса.

Сергей Ушан: …за счет распределения ресурса можно кому-то очень дешево продать эту услугу, благодаря чему чего-то заработать. Но сложно назвать это предпринимательством.

Татьяна Бойко: Очень дешево, но их много. Когда она начинала, была достаточно успешным предпринимателем – это я знаю, потому что это произошло у меня на глазах. Они продавали кровати, потом у них кровати остались, потому что этот бизнес закрылся. Что такое от 50 до 150 рублей процедура? Ничего. Но когда их много, она получает прибыль, зарплату у нее три человека получает. И представьте, что этих кабинетов много. Вы сами говорите – массой взять. Это возможно. Она решает главную задачу – я это говорю как пенсионерка, которая ходит в нашу поликлинику.

Александр Карпов: Спасибо Юрию, спасибо лектору за то, что он дал нам модель, ключевые признаки. Здесь нет того, что отличает модель социального предпринимательства, потому что продаются индивидуализированные услуги – каждому пенсионеру отдельно за 150 рублей…

Юрий Лифшиц: Можно быстро поправить? Все внизу было про cоllective action, а вверху – про социальное предпринимательство. Социальное предпринимательство – не обязательно collective action.

Александр Карпов: Квадратик.

Юрий Лифшиц: Квадратик – это вид какой-то бизнес-модели, вид услуг, а социальное предпринимательство может быть и в других квадратиках.

Александр Карпов: У меня нет такой уверенности, потому что любое определение хорошо тогда, когда оно что-то от чего-то отграничивает. Если мы все, что угодно мы можем назвать социальным предпринимательством, то теряется смысл, полезность и продуктивность. Где аннотация? Все прочитали. Социальное предпринимательство – когда создается некое общественное благо. Нет?

Юрий Лифшиц: Нет. Нижняя часть была про общественное благо, а в верхней части было другое определение. Я говорил три вещи: 1) предпринимательский подход, 2) социально-значимое изменение и 3) изменение является устойчивым в том смысле, что не требует денег для поддержания.

Александр Карпов: Отлично. Где устойчивость этого изменения?

Юрий Лифшиц: Комнаты зарабатывают, в них не надо подкидывать деньги.

Александр Карпов: О! Не, не, не.

Сергей Ушан: До тех пор, покуда государство соглашается сдавать с аренду с 90-процентной льготой.

Юрий Лифшиц: Пока соглашается.

Татьяна Бойко: А с чего вы это взяли?

Сергей Ушан: А это не так?

Татьяна Бойко: Конечно, не так. Аренда помещения, как и у всех.

Сергей Ушан: У всех по-разному на самом деле.

Юрий Лифшиц: Но вы действительно не знаете, что аренда с большим дисконтом.

Татьяна Бойко: Обычный бизнес.

Александр Карпов: Я могу почти гарантировать это, потому что у нас есть льготы по арендной плате – это мы все знаем. Но есть некоторые особенности российского бизнеса. Российский бизнес строится всегда на распределении нисходящего потока чего-нибудь. Сначала все собирается в Москву, а потом оттуда разными ручейками растекается. И власти разного уровня раздают эти ресурсы, и на этом сидят отдельные виды предпринимательства. Некоторые существуют в реальных рыночных системах, но далеко не все. И поэтому наверняка должны быть особенности социального предпринимательства. И эти особенности характеризуются словами «выстраивание отношения с властями». Тонкий намек. Это выстраивание отношения означает, что надо получить дисконтный доступ к какому-то распределяемому ресурсу. Вообще, честно говоря, как только начинают говорить, что предпринимателю нужен грант, я начинаю сомневаться в этом во всем. Потому что предпринимателю нужен кредит. Тогда у него будет стимул вкладываться и вкалывать для получения прибыли. А если ему дан грант, то у меня начинаются сомнения с нашей российской любовью в халяве. Я знаю один пример хорошей модели, которая отвечает всем перечисленным критериям (пытаюсь вспомнить другие примеры, может быть, не один, а два примера), созданной одним человеком. Это Денис Старк, движение «Мусора больше нет».

Ольга Пылаева (директор по развитию, НП «Институт обучения через опыт»): А в чем там бизнес?

Александр Карпов: Мне, видимо, нужно тогда рассказать кейс.

Ольга Пылаева: Я сама лично очень хорошо знаю организацию Дениса. Модель-то хорошая и локально она сработала. Уже три года ее пытаются внедрить, и она масштаб пока не набирает.

Александр Карпов: Я как раз хочу на этом остановиться. Мы с Денисом это довольно много обсуждали и проговаривали. Сначала – чтобы все понимали, о чем идет речь. Есть проблема мусора, везде грязно, и все говорят об этой проблеме. Денис придумал бизнес-модель для конкретной ситуации. Проводятся какие-нибудь фестивали, например, фестиваль пива, и после него остается груда грязного безобразия. Денис решил реализовать модель залоговой стоимости. То есть, он приходит с этикетками, на которых стоит печать организации, и он продает их продавцам алкогольных напитков. Они клеят их на свои бутылки, на свою тару. Бутылки и тара с лейблом продаются на 10 рублей дороже (10-20 – примерно такие суммы), после чего эта тара приносится в палатку к Денису и там сдается за эти 10. Таким образом, получается, что Денис получает деньги – теперь вопрос за что? А что происходит дальше? Дальше эта тара сортируется (она же не в ящик же выбрасывается), сдается на переработку, потому что эта система налажена, и получаются некие деньги. Когда мы начали анализировать финансовые потоки, из чего может сложиться финансовая устойчивость, мы поняли, что она складывается только в том случае, если будет выполнено сразу несколько условий. Большая часть купит эти самые напитки с лейблами. Тут очень интересная ситуация – сейчас я о ней скажу. Все было хорошо до того самого момента, когда на фестивале все продается у одного продавца, соответственно, у него все бутылки с лейблами, а когда много продавцов, я думал, начнется ужас и ничего не сработает. И я ошибся. Итак. Модель существует за счет того, что Денис продал продавцам наклейки – раз. Вторая часть потока – это то, что он сдал тару по какой-то цене. И третья часть финансового потока – за счет того, что пространство осталось чистым и не потребовалось платить за его уборку. И эта составляющая входит в его договор с организаторами. И люди заплатили не за этикетку, конечно, и не за ресурс, который заложен в этой бутылке, чашке или стаканчике – они заплатили за чистоту. Здесь предпринимательская модель в том, что был придуман договор, сделка, которая реализует желание людей жить в чистоте. Это очень талантливая идея.

Сергей Ушан: Александр, ведь участники этого ужасного события – пивного фестиваля, приобретая пиво с наклейкой в отсутствие альтернативы, мотивированы не тем, что будет чисто, а потребностью выпить пиво и вернуть себе деньги.

Александр Карпов: Оказывается, мы с тобой ошибаемся. Я тоже так думал, Оказывается, люди мотивированы именно жизнью в чистоте.

Сергей Ушан: Что им мешает просто не бросать куда попало, а отнести в корзину?

Александр Карпов: Черт его знает, что мешает. Не знаю, но невольно получился такой эксперимент, когда на одном фестивале было несколько продавцов, и какие-то продавцы согласились покупать эти наклейки вначале, а какие-то не согласились. И Денис сказал: «А, ну все!» А через некоторое время эти продавцы, которые не согласились, прибежали к нему за наклейками, потому что люди отказывались покупать у них напитки дешевле, потому что чувствовали в этом какое-то моральное давление.

Из зала: Как людей информировали?

Александр Карпов: Как людей информировали, да? Стенды, листовки...

Юрий Лифшиц: Это организаторы, наверное, делали...

Александр Карпов: Это довольно сложная технология. Как любое предпринимательство, ты все время балансируешь на грани риска. Что я хотел сказать? Во-первых, модель оказывается экономически устойчивой. Второе – она оказывается экономически устойчивой в том случае, когда это проходит на замкнутой площадке, и когда человек четко приобретает услугу, связанную с чистотой этого места, где я сейчас веселюсь. Эта клубная ограниченность, такая-сякая очень важна для реализации таких моделей. И третье, почему это все не буксует – очень мало предпринимателей, людей, которые готовы рисковать и вкладываться в таких мизерных вещах. Дальше был еще один интересный эксперимент. Денис все время ездит по разным города с миссионерскими лекциями. И я встречаюсь со своей знакомой-экологом из одного Приволжского города, и она говорит, «Мусора больше нет», трам-пам-пам. И я говорю: Здорово, вы же внедрили у себя?» И она говорит: «Не, нам это не понравилось. Да он вообще какой-то плохой человек, редиска». Я в совершенном шоке начинаю выяснять, в чем дело. И обнаруживаю (опускаю детали) ценностный конфликт, потому что бизнес – это бизнес, он жесткий. Там, например, составной частью этого процесса – извлечения выгоды – является то, что не все доходят за своей десяткой, а кто-то просто бросает в мусорный контейнер и, соответственно, извлеченная бутылка с этикеткой из мусорного контейнера сотрудниками этой организации – это доход, прибыль. Но на фестивале есть детишки, которые быстро смекают, на чем можно заработать. Они бегут по контейнерам, собирают и делают свой маленький бизнес. Но это невыгодно организаторам, поэтому организаторы ставят контейнеры – они учили на своих семинарах, что надо ставить такие контейнеры, куда, если уж бросил бутылку, то обратно ее могут извлечь только организаторы этой акции с залоговой стоимостью. И мне моя знакомая говорит: «Это неправильно! Мы же учим детей, чтобы они делали хорошее дело бесплатно, во имя природы, а тут такой паршивый бизнес-подход». А это бизнес. И получается, что есть ценностный конфликт между идеями благотворительности – во имя природы, еще чего-нибудь и жестоким миром чистогана, который, тем не менее, делает деньги на хорошем, идеальном решении проблемы мусора. Я считаю, что это очень показательный пример, который демонстрирует, что, когда мы пытаемся смешивать благотворительность, благотворительные идеи и идеи предпринимательства, мы в итоге что-то не то делаем.

Оксана Жиронкина: Хорошо, а как этот конфликт преодолеть-то можно? Я так понимаю, из-за этого конфликта...

Александр Карпов: Развести, понятийно развести и договориться, что, когда мы занимаемся бизнесом – это одно, мы решаем проблемы, но при этом зарабатываем деньги.

Марина Журавлева: Вы извините, там же было указано, как соотносятся социальное предпринимательство, социальное партнерство, частно-государственное партнерство. Да, их нужно разносить, но ведь одно может подготавливать другое. Это достаточно сложный процесс.

Александр Карпов: А может и не подготавливать.

Марина Журавлева: Можно не подготавливать, можно оставить все, как есть. У нас у всех есть выбор – либо мы живем в той ситуации, в которой мы живем, либо мы настраиваемся на развитие. Развитие – это всегда усилие, это всегда труд. Можно оставаться в собственной скорлупе, и пусть все как-нибудь само рассосется. Но не рассасывается что-то. И поэтому, когда мы ставим глобальные задачи, они нам иногда кажутся утопическими и какими-то странными. Но если что-то делать, я думаю, что из этого может что-то вырасти.

Юрий Лифшиц: Мы все уважаем, что вы делаете…

Марина Журавлева: Я считаю, что это курс на развитие, и из этого могут вырасти и социальные предприниматели, и люди, которые будут заниматься в чистом виде благотворительностью, если им это дорого и близко. Это все – на развитие нашей страны.

Оксана Жиронкина: Что нужно сделать, чтобы социальное предпринимательство в России стало массовым?

Марина Журавлева: Сказали по поводу того, что нужны гранты – предпринимателю не нужны гранты. Так вот, взаимодействие с властями в определенной степени очень полезно, потому что это выгодно государству. И власти должны подготавливать определенные структуры для того, чтобы бизнес пошел. Это выгодно. И такие взаимодействия полезны, и на собственном примере я вижу, что это так.

Александр Карпов: На Западе, в тех краях, где бытует терминология социального предпринимательства, социальное предпринимательство рассматривается как один из инструментов или частей гражданского общества. А гражданское общество (как недавно прочитал в «Фейсбуке», старая фраза) – это когда человек может зарабатывать, независимо от государства и не обращаясь к нему. Еще раз – в России все, что так или иначе связано с государством, договоренностями, что государством что-то кому-то должно – это антиразвитие, эта линия, которая тянет нас назад.

Юрий Лифшиц: Это ваше мнение или это правило?

Марина Журавлева: Это позиция.

Александр Карпов: Я могу это доказать, но это потребует отдельной лекции, которую мы, может быть, сделаем 26 мая (если у всех все будет хорошо, во всяком случае лектор уже есть), которую я заранее анонсирую, чтобы всем было интересно поддерживать клуб «Контекст», потому что, вы же понимаете, если клуба «Контекст» не будет, такая интересная лекция не прозвучит. У нас предпринимательство – это инициатива. Отвечая на вопрос Оксаны, что нужно сделать, чтобы было больше – ну, не знаю, завезти откуда-нибудь и размножить.

Оксана Жиронкина: То есть, в России это в принципе невозможно?

Александр Карпов: Нет, нет, нет. Просто процент предпринимателей среди населения в любом случае очень мал, а вдобавок – таких странных существ как социальные предприниматели. Спасибо еще раз Юрию за четкое разграничение понятий, оно, по крайней мере, позволяет нам услышать и понять, что не все, что связано с благими целями – это благотворительность. Могут быть и другие подходы.

Петр Бобровский: Кратко про гранты. Я не соглашусь с коллегами, потому что гранты нужны и предпринимателям, потому что есть такие виды бизнеса, где цикл от разработки до начала получения прибыли длительный. И часть сфер бизнеса вообще выпала бы. А гранты нужнее, тоже не соглашусь с вами, чем выстраивание отношений, потому что гранты – более честная система, потому там хотя бы понятно: соответствуешь, не соответствуешь. А в выстраивании отношений существует личностный момент: понравился, не понравился. Как в моей любимой теме про персонал – попробуйте устроиться на работу, сказав, что у вас есть бизнес – вас не возьмут. В то же время вы почитайте в прессе – проект вице-президента какого-нибудь банка или проект управляющего директора. То есть, управляющий директор занимается собственными проектами. А у нас господин Лихачев, который возглавляет Ленэнерго, назначен в Москву управлять тамошним монополистом, но при этом он остался работать у Олега Дерипаски. Как это возможно? У обычного предпринимателя это невозможно – такого человека на работу не возьмут. И поэтому гранты в этом отношении, на мой взгляд, честнее. Когда человек претендует на грант, он честно заполнил заявку, рассказал, почему он его хочет, вместо того, чтобы забежать в кабинет и договориться.

Марина Журавлева: Можно я реабилитируюсь? Я совсем не то имела в виду по выстраиванию отношений, как вам показалось «понравиться» – вовсе нет. Когда я говорила, что организации выстраивают и подготавливают собственные структуры, извините, мало, наверное, таких людей, которые сами себе хотят на шею повесить проблемы. Они подтягивают тех руководителей организаций, которые позволяют войти к ним без излишних церемоний и разрешений, чтобы собрать те проблемы, которые есть в районе, чтобы сократить время, чтобы они были готовы нас принять и готовы были к этому сотрудничеству. И нам проще с подачи властей выстраивать это сотрудничество и начинать эту работу, экономя время.

Петр Бобровский: Я про другое – вы говорите, что грант не нужен.

Марина Журавлева: Я сказала, что параллельно с грантом неплохо выстраивать отношения с государством, поскольку государству это тоже нужно, и они должны в это вкладываться.

Татьяна Бойко: Коллеги, последний вопрос у меня ко всем экспертам – я хотела бы, чтобы ответили на этот вопрос. Я говорила о комнате здоровья, я назову фамилию этой женщины – это Бродская Ольга. Это известная автопутешественница. Если вы слышали фамилию этой женщины, она на своем автодоме проехала все страны. И она как предприниматель успешна. У меня к вам вопрос: как вы думаете, почему успешная в бизнесе, жесткая женщина стала заниматься социальным предпринимательством?

Марина Журавлева: Извините, я прослушала, а чем она занимается?

Сергей Ушан: Если она занимается этим, оставаясь предпринимателем, вероятно, считает это выгодным.

Татьяна Бойко: Это новый вид бизнеса.

Сергей Ушан: Люди могут одновременно заниматься десятками видов бизнесов. Пришла в голову бизнес-идея – он им занимается. Вряд ли он занимается им потому, что думает: «Я непременно должен заняться бизнесом, который будет квалифицироваться как социальное предпринимательство, а если он таковым не является, я и вовсе бизнесом не буду заниматься». Она занимается бизнесом, который оказался социальным предпринимательством, потому что ей пришла в голову идея, реализация которой связана с созданием, в том числе, общественного блага.

Марина Журавлева: Может быть, в жизни у этого человека что-то произошло, и ее сподвигло на это.

Татьяна Бойко: Просто это к каждому человеку приходит.

Марина Журавлева: Приходит, да. Иногда это происходит в процессе развития, а иногда в результате какой-то экстремальной ситуации.

Ольга Пылаева: У меня есть уточняющий вопрос. Вы говорили про грант – у меня у самой есть опыт. Но мне кажется, что важен не грант, а стартап.

Юрий Лифшиц: Венчурное финансирование.

Ольга Пылаева: Да, то есть не грант как таковой. Проект может быть реализован грантовый, но ожидаемый результат может не получиться.

Петр Бобровский: Грант – это просто инструмент. Если вы открываете новое дело и берете кредит, получается, у вас и основной долг есть, и проценты, задолженность увеличиваете. В случае если проект неудачный – а мы понимаем, что он может быть неудачным – венчур и грант – это инструменты, которые позволяют рисковать. Это инструменты риска. Когда дается грант, грантодатель идет на определенный риск, он позволяет человеку попробовать себя в чем-то. Условно – я хочу быть фотографом, мне нужен очень дороженный фотоаппарат. Я его ни в жизнь не куплю, но если бы кто-то оказал спонсорскую помощь, вдруг я бы стал фотографом – это из той серии. У нас масса людей, которые работают на каких-то работах, а хотели бы кем-то стать. На кредит они не пойдут, потому что, если окажется, что он думал о себе, что он станет великим писателем, а его книжки, кроме родственников, никто не купит, в случае кредита он увеличил свои финансовые обязательства, в случае гранта он просто попробовал. То же самое с венучрным финансированием. Венчурный инвестор берет у вас долю, если вы оказались столь же талантливой, как Дарья Донцова, он, соответственно на вас заработал.

Александр Карпов: Коллеги, я расширил свое сознание и вспомнил еще два примера, которые, может быть, нам помогут. Это ответ на ваш вопрос, почему люди вообще это делают. Социальный предприниматель Борис Долгин – создатель социальной сети «Имхонет».

Оксана Жиронкина: Александр.

Александр Карпов: Прошу прощения, Александр. Он – институциональный экономист, который придумал, также как основатель банка Grameen, теорию, а потом решил проверить ее на практике. Он создал замечательный сервис «Имхонет», который работает. И он – автор книжки «Экономика символического обмена». Пожалуйста, он реализовал нечто принципиально новое, что раньше осознанно не существовало. Он это сделал и зарабатывает на этом. К сожалению, я с ним лично не знаком, могу только предполагать, что мотивацией была проверка концептуальных построений. Аналогичный пример – основатель фонда индексного биржевого фонда «Авангард». Это быстро растущая компания в Штатах. Человек придумал интересную теорию, о которой я рассказывал на одной из лекций, что эксперты к черту не нужны на фондовых рынках, гораздо дешевле без экспертов. Он, проверяя эту идею, создал некую социальную инновацию. Но, правда, я не могу сказать, насколько это было социальное предпринимательство, зато такая мотивация точно присутствует. Среди моих знакомых есть люди, которые занимаются очень интересной вещью в сфере градостроительства. Это к вопросу об отношении с государством. Есть такой институт – Институт территориального проектирования, который создал, построил и поддерживает 3D-модель Санкт-Петербурга. Она используется для визуализации объектов нового строительства.

Сергей Ушан: Это их кинула городская администрация?

Александр Карпов: Их кинула городская администрация. Это очень важный момент. Городская администрация кинула их на полтора десятка миллиона рублей. Черт, все под запись. Ладно.

Сергей Ушан: Это публичная информация – не надо страшных глаз.

Александр Карпов: Уже публичная, да?

Сергей Ушан: Не приснилось же нам.

Александр Карпов: Какое-то время назад она было не очень публичной. Потом это выплыло в суды, так что да, публично, извините. Они выстроили бизнес-модель, которая позволяет им брать деньги на поддержание и актуализацию это модели. Построить трехмерные модели зданий – это чертовски дорогая вещь. Если начать рассказывать про эту технологию, это просто обалдеть. Там строятся облака из миллионов точек по каждому зданию, потом все это оцифровывается и вставляется в компьютерные модели. Они это все делают за счет клиентов – за счет бизнеса, который обращается к ним для проверки своих будущих зданий. И они, с одной стороны, оказывают коммерческие услугами этим прелприятиям, с другой стороны – выполняют некую общественную функцию по поддержанию облика города. Они сохраняют облик города в цифровом формате, что само по себе очень круто, и заботятся своими проверками, своей экспертизой о том, чтобы этот облик не нарушался. Дальше – к тому, о чем вы говорили и о выстраивании отношений с государством. Что про них думает государство? Государство их тихо ненавидит – это я знаю из личного общения. Потому что конкуренты – государство хотело бы присвоить себе эту функцию, но оно выполняет ее менее эффективно, это можно показать, но оно хочет конкурировать, хочет держать монополию не столько на деньги, сколько на власть и возможность принимать решения. Но они успешные бизнес-ребята, чертовский бизнес-напор такой – когда я общаюсь с директором, меня просто отбрасывает к стенке. Я знаю мотивацию этих людей – директора, замдиректора. Они, действительно, действуют из любви к городу и наивного представления, что все люди хорошие.

Сергей Ушан: Из ненависти к власти.

Александр Карпов: Нет, этого нет. Из того, что все хорошие, все понимают, со всеми можно договориться. Но отношения с властью выстраиваются очень...

Оксана Жиронкина: Понятно, спасибо. Я бы хотела тот вопрос, на который Саша ответил, задать всем остальным. Что нужно сделать, чтобы социальное предпринимательство в России...

Петр Бобровский: Я сообразил – оно должно быть идейным. «Одноклассники» – это же классическая социальное предпринимательство. Человек хотел найти своих одноклассников – создал сайт, нашел одноклассников и заработал к тому же.

Оксана Жиронкина: А идейным кто это должен сделать?

Петр Бобровский: Сам предприниматель должен соединить зарабатывание денег с идеей...

Юрий Лифшиц: Человек, которому больше всего не нравится грязный двор, должен встать, собрать деньги и...

Петр Бобровский: Близко, то есть это не должна быть миссия компании – условно говоря, мы делаем самые лучшие стулья в мире. Это просто дань моде. Должна присутствовать идея более нематериальная – я хочу найти одноклассников. Или «Фейсбук» и его клон «ВКонтакте» – я хочу, чтобы люди общались, и на этом я зарабатываю.

Ксения Тимченко: Я думаю, люди еще мало знают об этом термине. Это не только российская проблема, но также и зарубежная. Нужно просто сделать эту тему более популярной, нужны хорошие примеры. Я также думаю, что это должно быть в кооперации между бизнесом, индивидуальными предпринимателями и государством.

Сергей Ушан: Я думаю, специально ничего для этого делать решительно не нужно, потому что все примеры успешного социального предпринимательства никаким образом не связаны с какой бы то ни было институциональной поддержкой. Они связаны исключительно с тем, что я называю (очень люблю эту форму речи) социальной чуткостью, которая позволяет какому-то человеку лучше, чем прочим, чувствовать проблемы в среде окружающих его людей. Этих окружающих людей может быть десять тысяч, может быть сто тысяч, может быть миллион. Но в любом случае это, в первую очередь, социальная чуткость. Она обусловлена интеллектом, образованием, культурой – чем угодно, но точно не тем, что может регулироваться постановлениями партии и правительства. Это бред, я в это просто не верю. Я думаю, что люди становятся социальными предпринимателями, будучи незнакомыми с этим термином – это не имеет никакого значения. Потом это можно квалифицировать и определить как таковое. Когда я слушал Юру, по-хорошему завидно стало изощренности ума, чуткости, проявленной этими людьми. Я стал вспоминать, были ли, черт побери, эпизоды, когда лично меня посещали такие бизнес-идеи?.. То, что ни одна из них не реализована, – это очевидно, иначе я бы уже похвастался или это было бы очевидно всем. Я вспомнил, что таки да, была. Я хочу ее на экспертизу представить. В 2001 или 2002 году после того, как в архиве, куда я складывал портфолио дизайнеров-соискателей, полученные по почте, принесенные (флэшек тогда не было) на дисках, на дискетках, их количество перевалило за две сотни (в рамках моего рекрутингового опыта), я подумал: «Черт побери, это же может быть выложено в сеть. Они же могут не слать эти архивы мне, а туда выкладывать». Короче говоря, месяц назад, проводя разбор полетов, связанный со своими неудачами и неуспехами, с попыткой осознать, чему я не уделил в свое время внимание, я понял, что ресурс а ля freelance.ru – это суть то самое, во что могла вырасти моя идея, прояви я большую волю, настойчивость, неленивость и т.д. Это эпизод социального предпринимательства (freelance.ru и аналогичный им)? На мой взгляд – да, потому что порождает устойчивый спрос и меняет (мир – наверное, это громко сказано) поведение огромного количества людей, которые говорят себе: «Я не пойду, я не буду офисной тлей, я не пойду на службу к Ушану или еще куда-то, я буду сидеть дома за своим Макбуком и кропать копирайты или дизайн». И таких людей уже несть числа – это десятки тысяч, это совершенно устойчивый тренд, который имеет необратимый характер. Я не думаю, что те люди, которые создали ресурс freelance.ru или аналогичный ему (он, наверняка, не единственный), на тот момент, когда им пришла в голову эта идея и даже когда они ее реализовали, не квалифицировали это как акт социального предпринимательства. Таким образом, никаких специальных мер по поощрению социального предпринимательства не нужно, не нужно никаких мер по поощрению предпринимательства как такового. Оно само пробьется. Можно в лучшем случае не мешать. Но помогать предпринимателям – это что-то наивное.

Марина Журавлева: Помогать предпринимателям, действительно, не нужно. Если вы говорите о конкретных социальных предпринимателях, то все, что вы говорили, так и есть. Я изначально говорила о формировании некой среды, где эти предприниматели будут появляться, где им будет комфортно, где у них будут работать мысли в нужном направлении (может быть, даже в той среде, которая даже не рассматривается с точки зрения экономической целесообразности и приемлемости). В нашей экономике инвалиды вообще не рассматриваются как потенциальные работники – я говорю, у нас в государстве. Но создавая определенные условия, вполне целесообразно использовать их труд. Они сами для себя могут быть полезны и выберутся с той низшей ступени, на которой находятся. То, что я говорила о сотрудничестве с государством и прочие вещи не говорят о помощи социальному предпринимательству, а только лишь о создании среды и условий, которые, как мне кажется, тоже нужно готовить. А социальное предпринимательство – работай для людей, и все остальное приложится. Наверное, мне не хватает какой-то бизнес-стратегии, в большей степени я направлена на какие-то качественные изменения. Но социальное предпринимательство, когда соединяется одно с другим – оно и есть, наверное. Просто у меня немножко перевешивает другое.

Оксана Жиронкина: У нас уже позднее время, поэтому я, как всегда, передаю микрофон Юре для заключительного слова.

Юрий Лифшиц: Сергею: одна из классических форм социального предпринимательства – это строительство любого рынка – места, где покупатели встречаются с продавцами, потому что, когда появился рынок – это нефть, дизайнеры, фриланс, репетиторы, что угодно. Это создает индивидуальный сектор труда. Если в городе есть рынок, можно быть индивидуальным крестьянином. Если есть рынок на Удельной, можно собирать грибы в лесу и продавать их. Если рынок разогнали, то грибник – больше не бизнес. Если вы хотите делать бизнес, то классическая бизнес-модель – постройте рынок, найдите спрос и предложение, единую точку, где встретиться. Конференцию провести – это тоже опыт, классическая модель. А теперь две вещи, которые нужно сделать, чтобы было больше социального предпринимательства. Первая вещь – инвестиции все-таки нужны. Есть много бизнесов, которые не могут быть с окупаемостью первые год-два. И проблема в том, что у большинства инвестфондов четко приписаны в уставе рамки действий. Инвестфонд – только Интернет-проекты, инвестфонд – только нефть, инвестфонд – только городская инфраструктура. Поэтому нужно делать инвестфонды под социальное предпринимательство. В Америке такие появляются. Или провисать в существующих инвестфондах, что социальное предпринимательство тоже финансируем, при условии что оно выглядит также прибыльно и также реалистично. А второе – более больная, более острая тема. Я считаю, что нужно легализовать детское предпринимательство. Если вы посмотрите на профессиональный спорт, то чемпионам Уимблдона с каждым годом меньше лет. Спорт – пик эффективности, пик человеческих возможностей (есть математики, шахматы) – очень молодой. Я уже тупею с каждым годом. Из детей в 15-17 лет никто не реализовался. И это связано с тем, что нелегально зарабатывать деньги, будучи 13-летним ребенком. Если ты в 13 лет не заработал первые $5, ты в 17 не заработаешь первый миллион, а в 23 – первый миллиард. Поэтому, чтобы предпринимательства стало больше, нужно дать возможность детям не играть в предпринимателей, а конкурировать со взрослыми и зарабатывать на жестком рынке деньги. Есть замечательная лекция на ted.com про то, как какой-то дядя заставлял своих детей зарабатывать деньги в 13 лет. Он, может быть, немножко перегнул палку. Но у некоторых детей это природное, они родились предпринимателями, но законодательство это запрещает, то есть фактически это запретный талант.

[аплодисменты]

<< К списку всех мероприятий

© ZERO B2B Communication © 2008-09
© Смольный институт © 2008-09