Логин:
Пароль:
Регистрация · Восстановление пароля

22 ноября 2014

Мультиформатное двухдневное меропритятие Smart City Ground-Up в рамках проекта Smart in the City (sic!).

организаторы

партнеры

Информационный партнер: РВК. Сервис-партнеры: Aglaya Hotel & Courtyard, Be VisualEuromed GroupOyster TelecomShishki Design. Руководитель фото- и видеосъемок – Алексей Гантимуров.

Во второй день в мероприятии приняли участие: Ян Абубакиров, генеральный директор и совладелец ООО «НПО "Тэтра электрик"»; Зинаида Васильева, исполнительный директор Центра исследований науки и технологий Европейского университета в Санкт-Петербурге; Диана Вест, доктор истории и теории архитектуры (Ph.D., Принстон), заместитель директора по проектам Центра исследований науки и технологий Европейского университета в Санкт-Петербурге; Денис Котов, генеральный директор книжной сети «Буквоед»; Петр Кузнецов, директор компании «Конфидент», председатель секции «Новые технологии в девелопменте» Комитета по девелопменту НП «Гильдия управляющих и девелоперов»; Владимир Линов, член Градостроительного совета при главном архитекторе Санкт-Петербурга, главный архитектор бюро «Студия-17», почетный архитектор России, доцент Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета; Елена Ногова, кандидат технических наук, заместитель генерального директора ООО «Санкт-Петербургский институт транспортых систем», доцент Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета; Елена Польщина, начальник Отдела подготовки кадров «Газпром трансгаз Санкт-Петербург»; Стивен Пимбертон, научный сотрудник Отдела информационных систем Центра математики и информатики (Амстердам, Голландия); Дмитрий Санатов, советник президента Фонда «Центр стратегических разработок»; Ольга Сезнева, доктор социологии (Ph.D., Нью-Йоркский университет), профессор урбанистики Европейского университета в Санкт-Петербурге, содиректор Института миграционных и этнических исследований Университета Амстердама; Молли Райт Стинсон, доктор искусств (Ph.D., Принстонский университет), доцент Школы журналистики и массовых коммуникаций Висконсинского университета в Мадисоне (США); Илья Утехин, профессор Факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, доцент Факультета свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета; Антонио Фурджуэле, научный сотрудник и ведущий приглашенный эксперт Университета Висконсин-Милуоки (США); Марина Хаккарайнен, кандидат исторических наук, ассоциированный научный сотрудник Факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге; Александр Холоднов, заместитель генерального директора Института территориального планирования «Урбаника»; Борис Юшенков, партнер компании S.A.Ricci и другие.

события второго дня

Выступление Антонио Фурджуэле (Университет Висконсин-Милуоки, США) «Заметки о глобальном виртуальном Севере».

текст выступления

Антонио Фурджуэле: Прежде чем начать презентацию, я хотел бы выразить благодарность Европейскому университету в Санкт-Петербурге, Университету ИТМО и Междисциплинарному лекторию «Контекст» за то, что они принимают это мероприятие. Хочется выразить особые слова благодарности Диане Вест за организацию и Анастасии Каркачевой за логистику. Благодарю переводчицу Софию и самое главное – благодарю всех вас за то, что пришли сегодня. С нетерпением жду ваших комментариев, обсуждения и дальнейших выступлений. Спасибо.

Сегодняшнее обсуждение – это лишь малая часть более масштабного исследования материально-исторических условий взаимодействия социальных систем (здесь я имею в виду институты, бюрократические структуры и практики) и технических систем (например, материалы, структуры, строительные системы) – как они связаны между собой и как они развиваются под воздействием современных технологий. Это положение и мой интерес к технической политике привели к тому, что я сконцентрировал сове внимание на IT-технологиях, их взаимодействии и влияниях на пространственные отношения.

Чрезвычайно быстрый рост «умных городов», который последние десять лет даже стали называть «феноменом больших городов», превратился в своего рода мировую гонку по трансформации городов, их сред (зачастую чрезмерно политизированное это понятие нередко сводится к простому слову «здоровье»), субъектов и объектов в большие данные, то есть мы говорим о так называемом разрастании пакетов информации. Все это происходит с помощью технологий отлавливания данных, представления их в понятном виде (информация), представления их денежной оценки (новые ресурсы). Целью всего этого является создание крупномасштабной оценки будущего, то есть возможность предсказывать будущие варианты развития.

Ожидается дальнейший рост населения, особенно в городах – уже сейчас около 50% населения Земли проживают в городах. Взаимопроникновение IT-технологий и вездесущесть информации стали важными факторами в развитии данной тенденции. Принимая это во внимание, можно утверждать, что многие города стали более значимыми, чем те страны, в которых они находятся. Здесь можно упомянуть такие города-чемпионы как, например, Брюссель или Сеул.

Задачей «умных городов», которые зачастую недооценивают, является предоставление пространства для работы правительства, причем это пространство должно стать более эффективным, нужно позволить городам накапливать экономический капитал посредством информационно-коммуникационных технологий.

Презентация

Меня интересуют «умные среды» в целом. На слайде вы можете увидеть Центр обработки данных в Чикаго [см. презентацию, слайд 2]. Он занимает миллионы квадратных метров. Здесь содержится информация порталов бирж, Youtube и др. Также на этом слайде вы можете видеть факторы, которые описывают «умные города» и «умные среды». Это «умное управление и образование», «умная система здравоохранения», «умная система строительства», «умная мобильность», «умная инфраструктура», «умные технологии», «умная энергетика» и «умные граждане». Считается, что для того чтобы среда называлась «умной», нужно сочетание пяти из восьми названных факторов.

В связи с «умными городами» появились и другие «умные» или смарт-объекты – такие, как смарт-карты, смартфоны, смарт-юзеры и т.п. Сегодня мы говорим о некоем тотальном «смарте» – «умная среда», «умные субъекты», «умные объекты». Все это зиждется на интеграции, объединении ресурсов для улучшения работы системы, обмене информацией для достижения измеряемого роста. Промышленность в эпоху «смарт» кажется неким бесконечным ресурсом для технократического развития. Мы живем в информационном мире.

На картинке представлены разные технологии [слайд 3]. Все они включены в контекст «смарт». Одна из таких технологий называется Network of Educators in Science and Technology (NEST) – не знаю, слышали вы о ней или нет. Недавно Google приобрел ее за несколько миллионов. В Чикаго была разработана новая технология: 14 отдельных сенсоров передают информацию о среде. В контексте расцвета этих технологий появился ряд контрмер, которые позволяют быть невидимыми для опознавания. Вероятно, правильнее будет сказать, что это не контрмеры, а меры борьбы с вездесущими системами опознавания и передачи информации посредством IT-технологий.

На слайде вы можете увидеть иллюстрации некоторых таких технологий, которые позволяют сделать людей невидимыми, так сказать, в среде вездесущих IT-технологий [слайд 4]. Например, это система, непозволяющая распознавать лица – на первой фотографии. На второй фотографии – специальный плащ, который не дает отлавливать движения и делает вас невидимыми, даже если в помещении есть вай-фай. На последней картинке – тоже специальная технология, которая с помощью увеличения влажности делает среду более плотной и вас – невидимым.

Что же такое «умные ресурсы», «умные технологии» и как в них соединяются мобильность и безопасность? В последние годы мое исследование концентрировалось на анализе наиболее используемых и скрытых пространств, движимых потоками данных. Это так называемые фабрики XXI века [слайд 5]. Они широко известны как центры обработки данных. Они очень важны, поскольку являются одними из главных структурных компонентов, позволяющих пользователям, под которыми я здесь понимаю «умные города», институты, корпорации или индивидуальных пользователей, хранить или иметь доступ к неограниченному количеству файлов программ. В центре всего этого – облачная архитектура или облачная обработка данных.

Такие центры обработки данных очень не похожи на заводы или фабрики второй эры индустриализации. Они представляют собой сооружения, где работает очень мало людей. И спроектированы они таким образом, чтобы оставаться незаметными. Я имею в виду, что они построены, можно сказать, невидимыми и не являются частью архитектуры определенных городов. Они практически не несут никакой гражданской или эстетической функции. Такие центры обработки данных позволяют иметь доступ к 13 эксабайтам информации, которые производятся каждый год. В здании поддерживается работа тысяч серверов (на сегодня – от 90 до 100 тыс серверов одновременно). По идеологическим соображениям они находятся вдали от густонаселенных мест и представляют собой некие мистические двигатели информационной эры. Управление этими центрами обработки данных спрятано глубоко внутри зданий. Они одновременно символически представляют и функционально облегчают наши телематические жизни. Внутри каждого из таких зданий скапливается информация о наших жизнях, и требуется очень высокая степень безопасности для данных о миллионах людей. Они непосредственно способствуют нашей мобильности.

Важно, что этот тип построек, который спроектирован городами как часть очень важной инфраструктуры, обязательно связан с другими системами и инфраструктурами [слайд 6]. Я имею в виду, что такие центры обработки связаны с оптиковолоконными сетями и поставками энергии. Сейчас центр обработки данных потребляет только 2% от общего потребления энергии в мире. Кажется, что эта цифра довольно маленькая, но на самом деле это очень высокий показатель – они занимают второе место после авиаперевозок. Думаю, что скоро они превзойдут авиаперевозки по потреблению энергии.

Такой тип строений, можно сказать, поменял понятия города и, безусловно, повлиял на жизнь каждого человека. Ваш доступ к информации, ваша информация о вас, ваша мобильность, ваша производительность, ваша безопасность – все это завязано на работу и производительность таких зданий. Я вернусь к этому положению немного позже.

Здесь на картинке вы видите то, как люди представляют себе центры обработки данных [слайд 7]. Как правило, эти центры находятся под грифом секретности, но все же у нас есть представления о том, какие технологии находятся внутри. Мне кажется, зачастую наши представления о том, что находится внутри центров обработки данных, чрезмерны эстетизированы.

Занимаясь этим исследованием, я создаю карты и показываю на них, где находятся такие центры обработки данных. Для многих из нас они остаются невидимыми. Например, здесь на слайде вы видите центр обработки данных Facebook [слайды 8-9]. На этом слайде вы видите центр обработки данных Microsoft [слайды 10-11]. Это основной центр обработки данных находится на северо-востоке США, как раз в том месте, где есть бесперебойная поставка электроэнергии (гидроэлектроэнергия), то есть он специально расположен в таком месте, чтобы не было никаких проблем с поставками электроэнергии. Для того чтобы обеспечить энергией один центр обработки данных, нужна мощность половины завода, работающего на угле, или 1/20 от атомной электростанции.

В своем исследовании я интересуюсь не только вышеуказанными центрами обработки данных, но и многими другими, а также стараюсь понять, как они построены, и как мы их себе представляем [слайд 12]. Все эти центры выглядят по-разному и основываются на так называемой ценности данных [слайд 13].

Я хотел бы рассказать о типологии хранения данных [слайд 14]. Это Urban Data Retrofit, Data Hotel, Data Bunker, Data Big Box, Server Farm, Data Stock Exchange, Data Container, Data Hеaven, Cold Storage, Dataveillance. Например, в больших городах также можно найти центры обработки данных (Urban Data Retrofit). Как правило, это объекты инфраструктуры, которые были построены еще в 1930-х – 1950-х годах в период развития телекомммуникаций, а затем были преобразованы в центры обработки данных [слайд 15]. Также я уже упоминал, что есть некие «отели данных» (Data Hotel). У них есть несколько резидентов – ими могут быть как простые пользователи, такие, как мы с вами (у нас появляется возможность использовать облачные технологии внутри такого «отеля данных»), ими могут стать, например, и корпорации.

Есть так называемые «бункеры данных», которым нужна особая безопасность (Data Bunker). Например, Wikileaks пользуется одним из таких «бункеров» в Швеции. И это вполне объяснимо, поскольку подобным ресурсам нужна физическая безопасность от внешнего воздействия.

Существуют хранилища данных, которые называются «холодными хранилищами» (Cold Storage). В них хранится два типа информации – с одной стороны, у людей есть доступ к информации в режиме реального времени, с другой стороны – доступ к данным, которыми мы очень часто не пользуемся, то есть доступ с небольшой задержкой. Такие центры потребляют меньше энергии.

Есть так называемые большие коробки данных (Data Big Box) – они, как правило, находятся на периферии [слайд 16], то есть не внутри больших городов, а где-то между городами и деревнями. Архитектура у них очень простая – действительно, это большие коробки.

Существуют также «биржи данных» (Data Stock Exchange). На территории США они находятся в Нью-Йорке, Чикаго и Филадельфии. Требования к таким центрам обработки данных заключаются в том, что они должны находиться на расстоянии 35 миль от реальных бирж, где идут торги. Это объясняется тем, что только на протяжении 35 миль оптиковолоконная сеть позволяет передавать точные сигналы в режиме реального времени. На большем расстоянии возникает небольшая задержка. Ввиду того, что 60% бирж пользуются такими технологиями, они заинтересованы в подобных способах хранения данных.

Так называемые фермы данных (Server Farm), как правило, являются некими постиндустриальными строениями, находятся далеко от пользователей, но очень близко к устойчивым источникам энергии.

Есть и так называемые контейнеры данных (Data Container). Для их перевозки пользуются международными стандартами перевозки контейнеров. Таким образом, они отвечают потребности массового производства серверов. Они подвижны, мобильны, то есть их можно переносить из одного места в другое. Существуют отдельные центры обработки данных, которыми, например, пользуются компании, заинтересованные в научно-исследовательских разработках [слайд 17]. Например, Google имеет такой центр обработки данных на воде. Его можно охлаждать при помощи воды. Идея в том, что подобные центры обработки данных находятся далеко от каких-либо территориальных или национальных границ.

В последнее время все более значимыми и важны становится так называемый рай для данных (Data Hеaven). Такие центры также находятся далеко от границы,  ими могут пользоваться как частные лица, так и компании.

Вы видите на слайде Dataveillance. Эта фотография была сделана в штате Юта. Здесь опять же есть индивидуальные пользователи, здесь также работает несколько серверов. Подобные центры обработки данных потребляют 7 млн галлонов воды в день. Большая часть потребляемой энергии идет на охлаждение серверов.

Прежде чем я продолжу, я хотел бы немного вернуться и сделать одно замечание исторического характера и одно – технического. Первое замечание будет касаться XVIII, а второе – XXI века.

Глубоко в самой сути информации живет постулат, что квантифицируемость или возможность собирать данные, по идее, должна превращаться во что-то понятное и доступное, то есть в полезную информацию Это положение было хорошо известно и являлось ключевым при построении современных государств и при организации профессиональных обществ. Например, статистические технологии (в XVIII веке они так еще не назывались) лежали в основе создания современных национальных государств, в основе установления форм правления и управленческих практик. Иногда еще этот период называют эпохой Просвещения или первой индустриальной эрой.

Сегодня мы очень часто говорим, что то, что происходит в настоящее время, никогда не происходило в истории до этого. Но я хотел бы вам рассказать, что информационная эпоха, в которой мы живем сегодня, тесно связана с предыдущими эпохами, а различные информационные технологии, технологии обмена информацией существовали и раньше.

Бенджамин Франклин всегда носил с собой маленькую книгу, в которой были перечислены добродетели [слайд 18]. В течение 50 лет он отмечал, не нарушает ли он какую-нибудь из 13 добродетелей. Не знаю, кто-нибудь замечал это или нет, но мне кажется, он был одним из первых представителей движения квантифированных данных. То есть, он использовал информацию и данные для оценки своих ежедневных действий и своей морали. Для примера можно также привести и перепись населения. Когда возникла перепись населения, начали собирать огромное количество данных для того, чтобы фиксировать население страны. Также существовали и специальные типы зданий, в которых легко было отследить деятельность отдельных людей и контролировать их.

Очень важно, что основные сдвиги в управлении сопровождались изменениями информационных систем и практик обработки данных. Тем, кто изучает системы как таковые – социальные или технические, – нужно отлавливать те моменты, когда они соприкасаются, когда происходит их взаимодействие, потому что именно эти моменты представляют большую ценность и очень важны для изучения.

Что же определяет нынешний сдвиг информационных систем? Наш самый новый сервис – это обработка данных в облаке. Виртуализация информации позволяет отдельным пользователям (под пользователями здесь я подразумеваю людей, институты, корпорации, правительство) иметь возможность хранить практически неограниченное количество файлов и иметь доступ к неограниченному числу программ и приложений [слайд 19]. Эта технология стала всемирно доступна в 2008 году. Наверное, ее стоит называть не просто технологией, а технологическим пакетом, который создает новую систему. Вообще 2008 год был очень важным – это был год, когда произошел экономический кризис, когда активно стали продавать мобильные технологии, они стали распространяться, а также произошла индустриализация центров обработки данных.

Я совершенно согласен со словами Джона Маккарти, которые приведены на слайде [слайд 20]. Я даже называю его крестным отцом современных технологий. Я совершенно согласен, что облачные технологии и появление компьютера как такового повлияло на наше развитие. Здесь приведены его слова из выступления 1961 года, когда он говорил о технологиях таймшеринг. Позже окажется, что мы пользуемся ими в облачных технологиях.

Сейчас я хотел бы переключить внимание на пользователя облачных технологий. Облако чрезвычайно важно для всех «умных технологий». Это особая услуга, которая связывает пользователей по пяти основным характеристикам. Эти характеристики разработаны Национальным институтом стандартов и технологий США. Первое – это услуги по запросу или модуляция времени, которую контролирует пользователь. Вторая и третья характеристики – это доступ к огромной сети, возможность получения ресурсов из разных источников, связь и мобильность посредством накопления общей инфраструктуры и ресурсов, высокая эластичность (имеется в виду гибкость и возможность хранения огромного количества приложений и данных). Это измеряемая услуга, то есть стандартизация протоколов данных и управление рисками посредством систем безопасности и резервных копий. Эти характеристики можно назвать главными институциональными терминами. Они создают некий стандарты для провайдеров, а также задают рамки технологического позитивизма в использовании нового цифрового контроля над временем, перемещением, связью и измеряемым риском. Меня больше всего интересует взаимодействие между этими системами, а также пользователи и трансформации в технологической системе в процессе обработки данных. Можно сказать, что «умные системы» находятся между, а еще лучше даже сказать – и там, и там. Они становятся пользовательским интерфейсом для взаимодействия.

Слева на слайде представлены характеристики облака, справа – как они трансформировались в определенные технологии [слайд 21]. Я хотел бы вкратце описать пару из них – реальное время и шкалу. Здесь представлены все технологии, которые трансформируют, например, силу или воздух в определенные единицы [слайд 22]. Технологии реального времени практически полностью контролируются технологиями такого типа. Наверное, все вы знаете закон Мура о том, что каждые 18 или 24 месяца происходит удвоение показателей [слайд 23]. Таким образом, мы можем представить себе, как будет выглядеть архитектура и среда в результате технического прогресса. Центры обработки данных должны обладать масштабируемостью, чтобы работать с большим количеством серверов. Эта шкала очень важна, когда мы говорим о рынке, «умных технологиях», облачных технологиях. Приведу цифры: на облачные технологии будет приходиться $160 млрд, а на технологии «умных городов» – $1,5 трлн к 2020 году.

Что же такое глобальный виртуальный Север? Это концепция, над которой я все еще работаю. В противовес глобальному Югу есть глобальный Север. Здесь мы наблюдаем социально-экономическое и политическое разделение между северным и южным полушарием [слайд 24]. В северном полушарии проживает 1/4 населения Земли. В то же время 1/4 контролирует 4/5 всех благ и богатств. Я хочу подчеркнуть, что лишь 5% глобального Юга обеспечены базовыми услугами, коммуникацией, едой, кровом, электричеством, водой. 90% производящей промышленности находится на Севере или Север ею так или иначе владеет.

Инвестиции в инфраструктуру данных, начиная с 1995 года, в оптиковолоконные кабели, центры обработки данных происходят в северном полушарии. Я имею в виду компании, которыми владеют северные страны. Но они по-прежнему зависят от добычи ресурсов в южном полушарии. Я имею в виду материальные ресурсы, например, для компьютерных технологий, для возможности получения новых благ и богатств от глобального присутствия. Это «умные пользователи», виртуализация и облачная система обработки данных. Глобальный Север постоянно нуждается в капитализации ресурсов. Он сделал компьютерные технологии новым премиальным ресурсом, с помощью которого можно, с одной стороны, обмениваться информацией, а с другой – зарабатывать деньги.

Центры обработки данных находятся на Севере [слайд 25]. И преимущественное размещение центров в северном полушарии теперь заметно все больше. Очевидно, что такое расположение зависит от нескольких факторов. Это уже существующая оптиковолоконная сеть, постоянный поток недорогой и бесперебойной энергии, налоговые льготы, доступ к рынку, прохладная среда и зоны, свободные от природных катаклизмов, а также максимальная независимость от человеческого фактора. Мы знаем, что в определенных частях мира есть серьезные перебои с электроэнергией, существует политическая нестабильность – все это определило ключевые регионы, где строят центры обработки данных. Пользователи (я опять же имею в виду и индивидуальных пользователей, и города, и институты) имеют возможность стать частью общей «умной среды». Все они непосредственно связаны с зонами Севера и другими элементами IT-технологий и общей инфраструктуры.

Этот набор данных и факторов приводит к дальнейшему разделению между Севером и Югом. Так появился практически бесконечный ресурс технократического развития в информационную эру для глобального Севера. Рынок «умных городов» оценивается в $1,5 трлн – я уже говорил об этом ранее. Это будет двенадцатое крупнейшее ВВП в мире, чуть больше, чем в Испании, включая $160 млрд, которые ожидается  потратить к 2020 году на развитие облачных технологий. Я считаю, это избыточная стоимость. $300 в год – вот стоимость индивидуальных метаданных на вторичном рынке.

Мы вступили в новую фазу технократии, технологий XXI века, где ключевую роль играет понятие «умного пространства». «Умное пространство» основано на облачных технологиях и вычислениях, которые, по моему мнению, имеют давние исторические предпосылки. Так, появляются некие единицы, поддающиеся количественному определению. Они становятся понятными и рождается целая грандиозная шкала – новое определение ресурса и пользователя. «Умные технологии» являются самыми осязаемыми, ощутимыми, явными в эпоху вездесущности компьютерных технологий и позволяют непосредственно взаимодействовать пользователям с необходимой структурой данных.

В завершение я хотел бы показать вам карту и модель [слайды 28-31]. Здесь представлен проект, над которым сейчас работают мои студенты. Они создают карту геополитических факторов – здесь представлены типы энергии, зоны, свободные от природных катаклизмов, и центры обработки данных. Данный проект является частью большого исследования, в котором мы изучаем центры обработки данных, то, как они развиваются, как они влияют на развитие «умных городов». Можно сказать, что мы начали с геополитики, потом переходим к энергетике, потом – к показателям производительности центров обработки данных, к тому, как они влияют на развитие «умных городов». Спасибо.

[аплодисменты]

Диана Вест: Давайте, если у вас есть вопросы, обсудим доклад – у нас есть минут десять, затем будет кофе-брейк, и мы перейдем к заседанию секции.

Борис Юшенков: В чем вы видите проблему?

Антонио Фурджуэле: Мы создаем карту, на которой представлены различные факторы. Раньше все эти факторы не были объединены в единое исследование и единую карту. Каждый из этих факторов влияет на развитие данных, то есть мы будем смотреть не просто на центры обработки данных, а на то, как они изменяются с течением времени. Я ответил на ваш вопрос?

Борис Юшенков: Нет. Какую проблему вы решаете?

Антонио Фурджуэле: Нельзя сказать, что мы решаем какую-то определенную проблему, которая существует в мире. Мы просто компенсируем нехватку знаний.

Владимир Линов: Вы показывали некие сооружения как центры обработки данных, но ничего не сказали об инфраструктуре, которая, возможно, связывает их между собой. В свое время, еще в 1990-е годы я видел схемы размещения объектов в окрестностях Парижа, которые включали поля космической связи, занимающие большие территории. Нужно ли это сегодня?

Антонио Фурджуэле: Я думаю, что подобной необходимости нет. Мы по-прежнему будем полагаться на оптиковолоконные сети. Быстрее осуществить связь между центрами обработки данных, находящимися в разных частях мира посредством оптиковолокна, потому что оно работает со скоростью света.

Евгений Баки-Бородов (вице-президент, компания «Новые технологии Северо-Запада»): Я хотел поблагодарить докладчика за очень большой массив нетривиальной информации, полезной для людей, которые не погружены в проблему достаточно глубоко. В связи с тем, что сказал докладчик о массиве собираемой информации, я хотел бы узнать, есть ли какие-либо движения, есть ли уже зафиксированные протоколы сбора и обработки информации в национальном масштабе, есть ли глобальные взаимодействия между центрами? Это первый вопрос. А второй вопрос такой. Каковы опасности обработки этой информации и влияния внешних факторов на эту информацию? Искаженная информация может привести подчас даже к фатальным последствиям принятия решений. Сейчас в связи с разными событиями появилось понятие «параллельной реальности», то есть люди, получающие информацию, очень часто получают искаженную картину реальности, и это может влиять на глобальные последствия, которые могут наступить или уже наступили.

Антонио Фурджуэле: Насколько я понял, вы задали два вопроса. Вопрос о протоколах мы вчера уже затрагивали. «Умные города» сейчас стремятся интегрировать информацию и создать форматы обработки данных, то есть сделать данные ясными, понятными и прозрачными. В разных странах существуют институты стандартизации, которые вырабатывают правила обработки данных. Что касается второй части вашего вопроса – мне кажется, что Молли вчера говорила об этом в своем выступлении. Она говорила об огромных объемах данных и информации, как сложно бывает в них разобраться. Действительно, есть промежуточный этап между сбором информации и тем моментом, когда информация поступает пользователю. Этот этап я называю своеобразным этапом очистки. Процесс очистки могут выполнять отдельные люди или компании. Сегодня рынок очистки информации переживает бум. Я думаю, что очистку информации можно производить в других странах, а потом отправлять данные обратно.

Евгений Баки-Бородов: Извините, тогда я хотел бы дополнить. Мотивация тех, кто обрабатывает информацию, может быть совершенно различной, поэтому результат обработки информации тоже может быть принципиально различным и нести с собой большие опасности при принятии управленческих решений.

Антонио Фурджуэле: Я полностью с вами согласен.

Диана Вест: У нас было еще несколько вопросов, но я думаю, будет лучше их перенести, потому что у нас еще будет заседание секции, где мы можем к этим вопросам вернуться. Сейчас у нас кофе-брейк, и мы вернемся сюда через десять минут. 

[аплодисменты]

Секция «Мобильность – фактор успеха?»

заседание секции

Ольга Сезнева: Дорогие коллеги и гости, давайте продолжим нашу работу и перейдем к обсуждению темы, заявленной в программе: «Мобильность – фактор успеха?» Мне кажется, после выступления Антонио Фурджуэле вопросительной знак стал очень уместен. Я надеюсь, дискуссия на этой секции будет привязана и к тем идеям, которые озвучил Антонио. Формат у нас достаточно свободный: есть эксперты – участники секции, а откроет заседание профессор антропологии Европейского университета Илья Утехин.

Илья Утехин: Добрый день, дорогие друзья. В программе значится введение в проблематику мобильности и выделено десять минут. Я бы не взялся за введение в проблематику за десять минут, но, поскольку я – антрополог, попробую задать несколько вопросов, которые позволят нам вообразить более широкие контексты и бросить более широкий взгляд со стороны человека. Это человеческий аспект мобильности, о котором вчера говорилось в самом первом выступлении.

Что это значит? У взгляда антрополога есть, как минимум, две стороны. Первая из них – как бы с высоты птичьего полета, то есть как нечто реализовывалось со стороны разных народов, которые когда-то были на Земле и существуют сейчас. В данном случае нам нужно будет разобраться, что это за «нечто» – мобильность или «умные вещи», которые имеют поведение, чувствительность, могут связываться между собой и проявлять некую агентивность – свойства, которые до сих были присущи только живым существам или людям. Вдруг какая-то часть населения Земли начинает жить в условиях, когда в их среде есть такие артефакты, которые устроены не как лопата, а как смартфон, а некоторые еще и совсем незаметны. Для антрополога это, действительно, новая ситуация, которая требует осмысления. Она требует осмысления не только для антрополога, но и для обычного человека, который оказывается в этой ситуации, но для антрополога – особенно.

Приводилось уже много ужасных чисел – количество долларов, которое составляет рынок «умного города» и подобные сервисы. Для антрополога важно, что несколько лет назад человечество пересекло некую черту. Традиционно антропологи изучали людей, которые жили не в городах. Но несколько лет назад оказалось, что большая часть населения живет в городах, из них больше половины живут в больших городах. Кстати сказать, больше половины людей, которые живут в больших городах, тратят большую часть времени на то, чтобы передвигаться в пространстве – между городами, но в основном каждый день они передвигаются в пространстве города.

Это ставит перед нами несколько вопросов, которые касаются передвижения ориентации и т.п. На что мы смотрим? Антропологи в последнее время обращали внимание на мобильность с точки зрения того, как устроена наивгация и ориентация в пространстве. Если мы сравним сегодняшнего человека, который при помощи сервиса «Яндекс-пробки» или навигатора Nokia едет по дороге, слушает, куда поверуть, только то, что ему говорит тетенька, – как это соотносится с практикой навигатора, который плывет на корабле и прокладывает курс с помощью карты и навигационных инструментов, и практиков меланезийского навигатора, который безо всякой карты добивается того же самого результата? Как устроена та система, где задача добраться из пункта «А» в пункт «Б», решается? Она решается принципиально по-разному. И антропологу оказывается интересно, если у нас GPS-навигация в культуре эскимосов, как они это воспринимают, как это трансформирует культуру, есть ли потребность в ней, востребована ли она эскимосами. Это один из примеров того, как современные технология делает то, что, вообще говоря, могла бы делать магия.

Если мы обратимся к воображению – всякие предметы, которые сами проявляют свое поведение и действуют отдельно от человека, присутствуют в мифах, в волшебной сказке. Там могут самостоятельно функционировать и отдельные части тела, и предметы. Вообще говоря, то, что мы видим сегодня, человеком традиционной культуры вполне может интерпретироваться в терминах магии. Ведь когда я нажимаю на кнопку, и взлетает ракета, зажигается свет, в стаканчик наливается кофе, – это сугубо магическая вещь, если вы не знаете, как это устроено. Большая часть пользователей не знает, как это устроено. Они просто нажимают на кнопки. И они не знают, что значительная часть кнопок ни к чему не подключена. Вы нажимаете в лифте кнопку «закрыть дверь», а она сугубо для вашего успокоения – она не подключена ни к чему.

Когда мы смотрим на развитие технологии, в частности мобильной технологии, мы должны принимать во внимание разные контексты. То, о чем говорилось вчера, чрезвычайно интересно – мы вспоминали образы технологического будущего, которые предлагал, в частности Марк Вайзер (и Молли об этом говорила). Это яркий пример того, что люди, которые выдумывают технологии, воображают это себе одним образом, а то, что получается в результате, может быть совсем другим.

Здесь происходит интересный цикл – все люди, которые разрабатывали технологии (обычно это происходит в Пало-Альто, штат Калифорния или в Кембридже, штат Массачусетс), читали научную фантастику. И у Рэя Бредбери в 1950-е годы много чего о нашем будущем было уже написано. Потом, конечно, они решили это воплотить. Широкая публика берет сведения о том, каким будет наше будущее, из голливудских фильмов. И продюсеры голливудских фильмов идут в MIT Media Lab или к Карло Ратти в Senseable City Lab, если нужно снимать кино об «умном городе», и просят показать прототипы того, что у нас будет через 20 лет. Голливудские художники, которые рисуют эти прототипы, в свою очередь влияют на то, что потом разрабатывают в этих лабораториях.

Мечта об исчезновении интерфейса и растворении компьютера, появлении невидимого компьютера (так называется даже целая книжка Дона Нормана) на самом деле не вполне реализовалась. Оказалось, что мобильные устройства – это та реальность, в которой и воплотилось технологическое будущее. Если мы посмотрим на различные контексты мобильности и использования мобильных устройств, то, с точки зрения антрополога,  начинает играть большую роль не взгляд с птичьего полета, а взгляд очень близкий, приближенный к реальной практике. Мы смотрим на то, что люди в реальности делают с этими устройствами. Не случайно, крупные корпорации, которые смотрели в будущее и добивались успехов на определенных этапах, – Nokia, Intel – в своем штате держали антропологов, которые этнографическими методами изучали, в частности, как устроена широко понятая мобильность. Исследователь, действительно, проводил обширное, кросс-культурное этнографическое исследование, глядя, как, например, что люди носят с собой.

Если бы было больше времени, можно было бы провести такой эксперимент. Я бы мог вытащить из своих карманов и карманов своей сумки все вещи. Если бы мы их проанализировали, мы бы поняли, какие функции выполняют все эти вещи в моем жизненном мире. А это в свою очередь, будучи проанализировано на фоне того, как это у эскимоса, у жителя Непала и у австралийского аборигена, показало бы, какие у нас есть потребности, и вполне возможно, подсказало бы тем, кто разрабатывает новые технологии, а какие новые потребности можно реализовать как функции или как продукты. Это яркий пример того, что тот факт, что люди разные и общества устроены по-разному, оказывается движущий силой для каких-то новых разработок, в частности в области мобильной технологии.

Если мы посмотрим, что мы делаем с этой технологией, то окажется несколько интересных аспектов. Те товарищи, которые все время ездят на своем индивидуальном или в общественном транспорте, могут замыкаться в некий своеобразный кокон – они как бы отключаются от окружающей среды, они слушают радио, в плеере слушают музыку, самые продвинутые из них слушают лекции с Coursera или выступления на TED. Они просто так не тратят это время. Они находятся в коконе, и где бы они ни находились, они со своей Coursera.

В то же время мне не обязательно приходить в офис для того, чтобы работать – я могу сесть в любое кафе, достать свой ноутбук и при этом работать точно так же, как я это делал бы где угодно. Я как бы разбиваю свой лагерь благодаря тому, что у меня есть вся необходимая для этого технология. Кстати, еще одна любопытная вещь, которая вытекает из того набора предметов, который у меня есть с собой, – это то, что я везде оставляю следы. Значительную часть моего бумажника составляют loyalty card – «Лента», «Окей» и пр. Это значит, что если бы была некая система, которая отслеживает мое поведение, она бы знала, где и какие покупки я произвел. Из этого маркетологи могли бы сделать определенные выводы. Я все время, находясь в этом городе, у которого есть чувствительные элементы, оставляю свои следы, и у меня есть специальные вещи, чтобы эти следы оставлять, то есть, я порождаю данные.

Все это примеры таких контекстов, которые интересны и для исследователя технологии, и для разработчика новых технологий, для антрополога и социолога тоже, потому что появление каких бы то ни было технологических решений неразрывно связано с социальной средой. Оно точно так же социально сконструировано, как и все остальное в нашей жизни. Адресуясь к выступлению Антонио, хотелось бы отметить, что разница между Севером и Югом – это на самом деле шкала. И тот факт, что на этой шкале есть разные пункты (кстати, интересно, к чему принадлежит Россия, разные ее части) – это проявление гетерогенности, о которой уже неоднократно говорилось, неравномерности развития и того, что мы все время находимся в динамике, все время находимся в развитии. В этом смысле идея о том, что у нас есть «умный город», который как единая система собирает данные и будет идеально управляться, – это образ, кторый является частью технологического воображения. Он направляет деятельность разработчиков, архитекторов. Но мне хотелось бы сказать, что все, что противоречит этому образу – тот факт, что где-то есть электричество, а где-то – нет, где-то есть вай-фай, а где-то – нет, где-то есть люди, которые умеют пользоваться вай-фай, а где-то их совсем немного – это не враг, не то, что нужно уничтожить. Это сущностное свойство любой технологии, технологической среды.

Возвращаясь к человеку – название нашей секции: «Мобильность – фактор успеха?» Мне бы хотелось задать такой вопрос. Успех – это оценочная суждение. Это успех чей? Успех корпорации, которая разрабатывает технологии для «умного города», или успех тех, кто управляет этим городом и получает снижение экологических рисков и расходов электроэнергии, или это успех человека, который в результате становится счастливее? Может, этот человек оказывается смарт-юзер, насколько это возможно. Но если мы слово smart, о котором вчера говорила Молли, применяем к человеку, то человек в среде обречен на то, чтобы быть smart-ass. Он – хитрец, он вынужден им быть – и не только на Юге, но и на Севере. И это неплохо. Это естественно.

Ольга Сезнева: Спасибо, Илья, за такое интересное и мотивирующее вступление. Хочу определить темы, которые, как мне кажется, обусловили выступление Ильи. Мы начали с вопроса «навигации» – как различные формы и способы навигации соотносятся, какого типа пользователя городским пространством навигация производит, в частности GPS. Вторая тема, которую поднял Илья, это тема магии – как пользователь видит интерфейс с технологиями смарт-сити. Дальше у нас была тема ориентации на человека и достижения понимания пользователя при помощи дизайна технологических систем. Сюда же, наверное, можно включить вопрос о культурных различиях и культурном разнообразии пользователей – каким образом это разнообразие может отражаться в дизайне и технологиях или не может. Был вопрос об информационных следах, которые мы оставляем. Мне кажется, это хорошо сочетается с тем, о чем говорил в своем выступлении Антонио – использование метаданных, когда наши повседневные действия тут же конвертируются в денежный эквивалент и становятся объектом конвертации на рынке. Затронута была тема, что же такое Россия – в контексте глобального Севера или глобального Юга – и как о ней думать. И большой вопрос – успеха,  с чем его едят, как его меряют, кому он принадлежит. Мне кажется, у нас есть такой костяк. Естественно, если у вас будут комментарии, которые выходят за его пределы, то не стесняйтесь, делайте их. И вот уже Борис готов в бой.

Борис Юшенков: Коль скоро я первым представлялся, и говорить буду первым. Сначала некоторые очень короткие замечания. Кнопка в лифте куда-то присоединена, конечно, не к моторчику, который закрывает двери, а к процессору, который имеет входную информацию, что вы нажали на нее, имеющему много других входных параметров, и решающему, закрывать дверь или нет. Так что ваше предположение было смелым о том, что кнопка никуда не присоединена – это не так. Я хотел бы немножко поговорить на тему, которая связывает первую часть дня и вторую – big data и мобильность. Мне кажется, сегодня мы живем в мобильности 1.0, и она отличается очень большой неэффективностью. Мобильность нужна только для того, чтобы свести двух людей лицом к лицу на расстояние общения. Все остальное научилась делать технология: перемещать товары, информацию, письма – она делает все, но она не может одного. Общение двух душ, интеллектов, личностей скайп не передает. Мы все убеждались в этом тысячу раз. Одно дело провести телемост или скайп-конференцию, а другое дело – сесть вместе, когда возникает какая-то искра, которая пробегает и рождает новое качество идеи. Через средства телекоммуникации этого не происходит. Итак, мобильность 2.0 нужна только для того, чтобы физически привести двух человек друг к другу. Все остальное может быть перемещено автоматически совершенно по другим каналам, которыми человеческие тела могут не перемещаться, в этом нет нужды. Для этого надо немножко поправить big data, которые сейчас используются совершенно неандертальским способом. Что сейчас происходит? Все действия, которые мы совершаем – покупка, проводка кредитки, чекин в Forsquare – действительно, немедленно складируются, обрабатываются, продаются конечным интересантам, которые и оплачивают весь этот процесс. Эти интересанты передают данные маркетологам, которые делают более эффективные каналы продвижения, зарабатывают прибыль, то есть это в чистом виде капиталистическая неандертальская технология. Big data используются вслепую. За нас решают маркетологи, политологи, полковники – не важно, кто. Мы лишены возможности использовать их и принимать решения самостоятельно. Мое предложение в том, чтобы создать параллельный слой big data, но сделать это осознанно, когда каждый человек из 7 млрд создает свой профиль, состоящий из того, что ему нужно, из того, что он может предложить, и из того, что он из себя представляет. Кстати, в профайле, бэкграунде могут быть использованы данные старого неандертальского массива данных, которые уже собраны. Дальше все эти данные формализуются в цифру, выкладываются в некое облако, и в это облако запускается робот, задача которого – искать совпадения. Например, какой-то студент пишет: «Я работаю в С++ и люблю кататься на доске на большой волне», – и помещает это в облако. А какая-то софтверная компания в Австралии пишет: «Нам нужен молодой программист в С++. Мы находимся на берегу – у нас хорошая волна», – и тоже помещает это в облако. Робот находит совпадение и сообщает им обоим, что вы найдены. Если это сделать на масштабе 7 млрд, если обновлять эти профайлы каждый день (это можно делать в виде какой-то компьютерной игры или при помощи помощника, наподобие Сири, то есть это можно делать легко), то мы создадим новый слой big data, который сделали сами, который используем зряче. И тогда все, что нам нужно, будет делать робот. Он даже может не передавать нам совпадения на самом деле – мы написали: «У меня в холодильнике нет молока», – кстати, это и сам холодильник может написать, и молоко из супермаркета приедет без нашего участия. Если мы написали: «Хочу вечером пойти в кино в хорошей компании», – а какая-то компания написала: «Идем в кино, готовы принять в компанию хорошего парня», – робот нам скажет. Мы можем сами на сегодняшних неандертальских big data, которые управляются и наращиваются капиталистическим образом, создать свой светлый, новый слой big data, который даст возможность увеличить КПД человечества в разы, который исключает необходимость такой мобильности, которая не должна нас интересовать, и позволит нам сосредоточиться на мобильности человеческих тел, в которых пока еще живут души, которые от них не могут оторваться, для коммуникации этих душ.

Андрей Кузнецов (научный сотрудник, Past Centre): Спасибо за интересный комментарий. У меня несколько реплик по этому поводу. Мне кажется, идея схлопывания мобильности до непосредственного соединения людей, товаров или чего-либо еще исходит из того, что мы воспринимаем время и пространство мобильности как мертвое время и не-место, не-пространство, в то время как антропологам, социологам, историкам известно, что люди любят проводить время в путешествиях. Именно поэтому они путешествуют – им важно время, затраченное на путешествия. Соответственно, мне кажется, ошибочным считать, что если мы иллюминируем это время, то вдруг оно освободиться. В частности эффект, который возникает в результате ускорения каких-либо процессов, Розалинд Уильямс, будучи деканом MIT, обратила внимание на то, что в этом фронтире технологических изменений, так сказать, люди, у которых все технологизировано, жалуются на тотальное отсутствие времени. Многие процессы были схлопнуты до непосредственности, но тем не менее, им не хватает 24 часов в сутки. Появляются новые задачи, которые необходимо решать при таком схлопывании пространственно-временных промежутков. Что касается воображаемой глобальной деревни, когда мы можем непосредственно искать совпадения посредством роботов, то мне кажется, следует понимать все риски. Что, если человек пишет не о молоке, а о том, что я умею делать бомбы, а другой пишет, что нам тут нужно что-то взорвать? Мне хотелось бы поставить вопрос в связи с этим: даже если не брать во внимание военно-террористический аспект, кто, собственно говоря, в таком случае будет «смарт»? Мне кажется, что это будут роботы. В этой связи, могут ли водители, сильно подсевшие городские навигаторы, перемещаться без навигаторов, если они вдруг каким-то образом сломаются? То есть, идея Маклюена о самоампутации органа, опосредованного медиа, в этом смысле оказывается очень актуальной.

Ольга Сезнева: Появился противоречивый тезис: мобильность сводится к транспорту и, соответственно, убирается из повседневности, или, наоборот, она насыщается какими-то смыслами и практиками, и необходима. У Бориса – он мне показывает – есть маленький комментарий, но мне бы хотелось передать этот вопрос людям, которые занимаются транспортными системами и могли бы нам помочь разобраться или увидеть какое-то понимание изнутри.

Борис Юшенков: Два секундных комментария. Во-первых, главная проблема не в бомбах в этой системе, а в том, что людям свойственно врать (вы же смотрели «Доктор Хаус»). Об этом надо думать. А второе – давайте верить в человечество. То, что люди ездят по городу при помощи «Яндекса», не значит, что они не владеют навигацией. Мне проще ездить в пробках по «Яндексу», но у меня пять золотых медалей за ночное ориентирование. Я был штурманом, и это очень занимательная вещь и очень непросто. Я умею три часа ориентироваться по легенде, но по городу мне проще ездить по «Яндексу». Верьте пожалуйста, в человечество.

Максим Швецов (руководить пресс-службы, ЗАО «Петроэлектросбыт»): Я прокомментирую первый ваш тезис, Борис, по поводу «смарт 2.0»: студента, который имеет определенную квалификацию и умеет кататься на скейте, вызвали в Австралию – мне кажется, что количество таких шансов очень ограничено. И когда, наконец, наступит «смарт 2.0», большинство человечества поймет, что оно никому не нужно. Дело в том, что «смарт 2.0» отчасти реализован, по крайне мере на рынке труда: Linked In, Super Job, Head Hanter. И когда ты ищешь, и когда тебя ищут, понимаешь, что очень сложно найти совпадения.

Борис Юшенков: Такие инструменты есть, но они примитивны. То, о чем вы говорите, – это паровоз с КПД 2%...

Стивен Пимбертон: Сейчас мы говорили о развитии технологий, предсказаниях относительно будущего, развития мобильности и «умных городов». В связи с этим я хотел бы упомянуть три закона Кларка, которые были опубликованы в 1962 году. Эти законы гласят: 1) когда уважаемый или пожилой ученый утверждает, что что-то невозможно, скорее всего, он неправ; 2) единственный способ определения границ возможного – посмотреть, насколько это невозможно и трансформировать до возможного, 3) любая достаточно развитая технология тесно взаимосвязана с магией. Вы упоминали эскимосов – могут ли эскимосы пользоваться GPS, и говорили о разнице культур. Наверное, нам следует дать GPS-устройства эскимосам и посмотреть, как они будут ими пользоваться. Если они им понравятся и понадобятся, пусть пользуются, а нет – так нет.

Ольга Сезнева: Хотелось бы вернуться в тему мобильности и транспорта – я попрошу выступить наших экспертов.

Владимир Линов: Во-первых, я – не транспортник, а во-вторых – пожилой [смех в зале]. Но я не совсем ученый, поэтому не совсем попадаю под категорию Артура Кларка. Я – архитектор и градостроитель. И конечно, для меня тема коммуникаций – это, прежде всего, перемещение людей в большом городе. Я солидарен с тем введением, которое сделал Илья Утехин, которое, как мне кажется, поддержал Борис, а именно – наиболее интересен гуманитарный аспект этой проблемы и взаимоотношение современных технологий, о которых говорилось, с потребностями людей. Потребности людей – понятие, которое очень близко к целеполаганию, целям, которое ставит сообщество по поводу развития города. У нас есть опасность в разговоре очень быстро уйти в сторону поиска смысла жизни. Этого, конечно, нужно избежать. Но без целеполагания, тем не менее, никакую проблему обсудить невозможно. Поэтому я как эмпирический и практически ориентированный человек по этому поводу могу сказать следующее. В области градостроительства господствующая идея в мире сейчас во всех развитых странах – это ограничение передвижение людей в городе, не способствование, а ограничение. Напряженность городской среды и устройство коммуникаций по перемещению тел из одного места в другое столкнулись с некоторыми порогами. Правильнее, конечно, говорить не об ограничении, а о балансе разных ограничений, особенно в связи с использованием автомобиля. Господствующее мнение у градостроителей – автомобили нужно использовать только для дальних поездок и максимально ограничить их использование внутри города. Речь может идти о балансировании использования разных средств. Это относительное, как я уже сказал, ограничение в перемещении может решаться разными способами. Один из способов – чисто планировочная организация, размещение функций на территории города таким образом, чтобы потребность в физических перемещениях людей была уменьшена. Речь идет о полицентрической системе городов, агломерации, где есть один мощный центр и самостоятельные города вокруг него на определенном расстоянии, а также об обязательном условии размещения мест приложения труда поблизости от жилья, чтобы максимально большое число людей могло работать недалеко от дома. В связи с этим сейчас вышла в русском переводе книга американского градостроителя Кристофера Александера, который ввел понятие паттернов еще в 1970-е годы. Один из паттернов, связанных с городской средой, как раз требует возможности такого образа жизни, когда на жилой территории присутствуют мужчины (современный город тяготеет к тому, что мужчины на весь день куда-то уезжают из своего жилья, отрываются от семьи, и это ведет к массе неприятных социальных последствий). Размещение места работы поблизости от жилья может позволить сбалансировать отношения, в том числе семейные и т.д. Не буду увлекаться этой темой. Хочу еще сказать, что всегда приятно поговорить о терминах. Это тоже опасный путь. Как часто говорит Оксана, в «Контексте» дискуссия не должна касаться терминов, иначе она будет непродуктивной, бесконечной и т.д. Тем не менее, отталкиваясь от доклада Антонио, хочу сказать, что конечно, нужно уточнить, о какой среде мы говорим, потому что «среда» в информационно-технологическом смысле – совершенно не то же самое, что «среда» в градостроительно-архитектурном смысле. Так же, как слово «архитектура» используется в кораблестроении и компьютеростроении, и это разные понятия. Человеческая среда характеризуется деятельностью, которая происходит в определенном пространстве. Могут быть разного размера ячейки этой среды – вплоть до городов и их скоплений. Информационная среда – совсем другое понятие. Нужно каждый раз пытаться уточнить, о чем мы говорим. По моему мнению, самое интересное – это, конечно, стык двух сфер человеческого знания, стык физической, человеческой, антропологической среды и информационной. Поддерживаю то, о чем говорил Борис, – во всяком случае я понял так, что вы говорили об этом.

Ольга Сезнева: Спасибо большое. Владимир в какой-то степени проделал мою работу по возвращению к теме, связке между физическим и информационным пространством. Мы обсуждаем мобильность в рамках темы «умного города».

Молли Райт Стинсон: Мне кажется, архитекторы уже довольно давно пользуются связкой между физической и информационно-коммуникационной средой. Подобная связка была описана еще в работах ученых 1960-х годов, в частности можно сделать ссылку на работы Прайса или Кристофера Александера, которого вы упомянули. Даже возникло своеобразное научное движение о средах, в котором говорилось не о том, что такое среда, а изучалась уже построенная среда. Физическая и информационная среды намного более тесно связаны, чем это кажется архитекторам. В частности я хотела бы упомянуть определение «архитектуры» Этьена-Луи Булле 1778 года: «Архитектура – это нечто, производимое нашим разумом, нечто, что имеет воздействие на нас». Это определение некоего типа искусства и создания идеальных форм строения. Что касается компьютерных технологий, то здесь «архитектура» была охарактеризована в 1962 году: «Это концептуальная структура и общая логическая организация компьютерной или основанной на компьютерной системы с точки зрения ее использования и дизайна». IBM использует термин «архитектура» относительно «концептуальной структуры и функционального поведения» – это определение «архитектуры» 1964 года. Мне кажется, что компьютерная и реальная физическая архитектура очень тесно связаны, даже больше, чем может показаться на первый взгляд.

Ян Абубакиров: Я посмотрел список вопросов – в какой-то момент я начал терять нить разговора. Со своей позиции как инженер хочу сказать, что для нас все – физическое, даже информационные потоки. И фактически все является транспортом, начиная от передачи электричества, тепла, информации до ваших чувств, если вы заходите в социальные сети. Повышение уровня мобильности приводит потихоньку к хаосу, в том числе и архитекторов. Они, конечно, пытаются сделать таким образом, чтобы человек вышел и сразу же зашел в соседнюю дверь, где находится его работа, но так не получается. Чем больше мы знаем о мире, тем больше появляется возможности для мобильности, тем больше появляется возможностей встать и уехать, как минимум, в другой район, город, страну – в Штатах, в Европе, в Москве, где угодно. На сегодня та мобильность, которую мы имеем (похоже, со временем она будет расти), приведет к тому, что не только районы (как во вчерашней презентации по событиям, которые происходят в Москве), а города и страны между собой будут в жесткой конкуренции за то, чтобы привлечь к себе самых умных, талантливых, эффективных, производительных и т.д. Самый хороший пример на сегодня – это то, насколько Санкт-Петербург высасывает таланты со всего Северо-Запада или Москва – со всей России. Таких точек в стране очень много. В то же время развитие информационных технологий позволяет немного уменьшить физическую мобильность. Например, у нас существует проектный офис, и он один. Но физически люди и сами подразделения присутствуют в трех странах, не только в России (в России в том числе). Это позволяет нам быть мобильными, передавать свои мысли, знания, работы, но в то же время видеться физически гораздо реже.

Ольга Сезнева: Если я вас верно поняла, речь идет о том, что мобильность либо уже играет, либо будет играть в ближайшем будущем решающую роль в конкурентоспособности городов за привлечение высококвалифицированной силы, креативных умов, и мобильность должна рассматриваться с этой точки зрения.

Владимир Линов: Разговор, по-моему, показывает, что нужно говорить о разном масштабе, потому что одно дело – переезд в другую страну, и тут можно согласиться, что это ведет к эффективности, или переезд в другой город, а другое дело – повседневная миграции в пределах одного города – это совершенно другая мобильность, которая имеет больше минусов, чем плюсов. Нужно уточнить масштаб явлений. Конечно, информационная мобильность, то есть мобильность передачи данных, о которой вы говорите, тоже ведет к повышению эффективности деятельности. Например, я знаю архитектурную фирму, которая еще в 1970-е годы имела офисы на разных континентах, поэтому они передавали данные о проекте, пользуясь разницей во времени из одного офиса в другой. У них была круглосуточная работа над проектом. Естественно, это давало какой-то экономический эффект. Это тот самый момент, когда мы говорим о чистой информационной мобильности, а не о перемещении людей. Еще раз хочу присоединиться к Борису, который, по-моему, очень точно сказал, что не технари, а гуманитарии знают о недостатке личного общения. Это очень важный фактор.

Людмила Истомина (главный специалист, ЗАО «Петербургский НИПИград»): У меня маленькая ремарка ко всем прозвучавшим высказываниям. Хотелось бы поставить большой-большой вопрос: почему мобильность в городе – это минус и плохо? Если бы в городе не было мобильности, то и города не было бы. Все сидели бы по своим деревням и как-нибудь там что-то делали. Города изначально создавались как центры, сгустки коммуникации. Если мы исключаем мобильность, то мы исключаем существование самого города. Это раз. И два. Говорят о том, что снижение мобильности будет обязательным по двум направлениям – учебному и трудовому. Нет, господа. Многочисленные исследования в тех же постиндустриальных городах Европы доказывают, что снижается подвижность на обязательных направлениях, но тогда она увеличивается на других. Начинают превалировать социокультурные направления. Люди все равно двигаются, но по другим причинам. Так что, город – это подвижность, мобильность. И от этого нам никуда не деться.

Евгений Баки-Бородов: Архитектор сказал о том, что в конце концов все может скатиться к обсуждению смысла жизни. Все, действительно, опирается на этот вопрос – он является обобщающим. Мне кажется, что в обсуждениях вчерашнего и сегодняшнего дня есть некое диалектическое противоречие во взаимодействии общего и частного. Когда мы говорим об «умном городе» как какой-то идейной модели или о мобильности как некой обобщающей характеристике, мы игнорируем очень важные детали. Люди, знакомые с началом математического анализа, знают, что дифференцирование – это однозначная математическая операция, а процедура математического интегрирования всегда приводит к первообразной функции, плюс, некая константа. Эта константа очень часто является определяющей в том, как себя ведет получаемый результат. Когда мы говорим о мобильности, мне кажется, обязательно надо говорить о тех социальных стратах, которые имеют разную мобильность. Я думаю, мобильность людей, проживающих, допустим, в Бронксе, Сколково или неких благополучных районах Петербурга, замыкается на разные страты, группы людей, у которых совершенно разные ценностные ориентации, физические возможности, целевая функция, связанная с производственной деятельностью. В конце концов мы приходим к тому, что получаем некую обобщенную характеристику, которая мало о чем говорит. Вчера был доклад госпожи Волковой, который говорил о вопросе, связанном с распределением плотности населения и культурных событий. Но мы здесь уходим от реальной характеристик общества, проживающего на какой-то территории, и теряем возможность определять тренды развития конкретного поведения. То, что связано с Силиконовой долиной и Бронксом, – совершенно разные мобильности и тренды ее развития. Здесь принято не говорить о терминах, но, определение терминов, мне кажется, делает более прагматичным любое обсуждение. Мне кажется, при разговоре о мобильности дифференциация социальной мобильности, информационных коммуникаций и т.д. совершенно необходима, чтобы получать некий спектр представлений того, что твориться в городах или в других поселениях, в зависимости от их размера и тех целей, с которыми они были связаны. Сейчас очень важная проблема в стране, как преобразовать закрытые территориальные образования, которые были ориентированы на конкретные цели, в том числе и производственные. Мне кажется, очень важно уточнить однозначность и приемлемость обобщений.

Борис Юшенков: Я читаю, что невозможно обсуждать что-либо (дважды уже прозвучало замечание о том, в чем смысл жизни) – технологическую или философскую тему, если смысл жизни не определен. Я очень удивился постановке вопроса, потому что физики-ядерщики давно уже знают, в чем смысл жизни. Я могу очень кратко изложить, чтобы все знали [смех в зале]. Смысл существования человечества в том, чтобы противостоять второму началу термодинамики. Вы знаете, что оно говорит о постоянном увеличении энтропии, то есть неживая природа стремится к увеличению хаоса. У человечества противоположная цель – стремиться к увеличению сложности и тем самым сохранять баланс во Вселенной. Посмотрите, две колонны – одну держит кариатида, и она без трещины, а вторая уже с трещиной [смех в зале]. Это яркий пример: природа стремится разрушить, а человечество стремится усложнить.

Елена Польщина: Мне очень радостно говорить о смарт-городе, смарт-технологиях, потому что, в моем понимании, возникает некий третий рынок, который определен кошмарными цифрами. Мы привыкли потреблять продукты питания, и у нас есть рынок продовольствия. Мы привыкли пользоваться различными ресурсами, и у нас есть рынок сырья. И появляется еще некий рынок – рынок информации, причем этот рынок мы создаем сами с каких-то следов, демонстрации своих потребностей и желаний. Мне кажется, это система уникальна в том, что это двусторонний процесс. С одной стороны, мы являемся потребителями этих услуг, а с другой – мы являемся производителями этих услуг. Для того чтобы понять, что я с утра захочу молоко, мне надо, действительно, об этом подумать, потому что, как правило, я хочу чего-нибудь вкусненького с утра и не знаю, что это будет. Или я хочу куда-то поехать – я хочу чего-то интересного, я не знаю, чего я хочу в выходной день, я хочу путешествовать, я хочу, чтобы это было ярко и незабываемо. Но для того чтобы смарт-технология смогла мне это предложить, я должна очень четко сказать, что я хочу поехать в город N на улицу К, сесть в кафе под названием А, и чтобы мне принесли то-то и то-то. Формирование желаний – это процесс, идущий изнутри. Если каждый из нас не научиться оставлять следы по поводу того, где мне было хорошо и вкусно, или формировать очень четко свою потребность, то смарт-технология вряд ли справиться с удовлетворением меня. С точки зрения развития транспортной системы и градостроительства, она может быть успешной только в том случае, если я впервые нахожусь в этом городе или мой маршрут от работы до дома еще не определен. А если я уже пять лет езжу из своего любимого дома до своей любимой работы, то мне даже «Яндекс» не нужен – честное слово, я знаю, где пробки в это время. Каждый день, когда я еду, встречаю одни и те же машины. У нас интервал – две минуты. О чем мы говорим? Мне не нужна эта технология. Она нужна или первично, или когда я четко знаю свое желание, чтобы я могла сделать тот самый запрос. Или мне как-то должны предложить и затем осуществить мое желание – это, действительно, из области магии. Но мне очень радостно, что появляется такая новая сфера.

Ольга Сезнева: Как быть золотой рыбкой.

Илья Утехин: Скажу о том, что мечта – вы о ней говорите, а она уже осуществлена. Золотая рыбка существует просто потому, что уже сам рынок данных о поведение свидетельствует о том, что система знает наши желания лучше, чем мы. Что значит, мы знаем свои желания, знаем, чего хотим? Это значит: осознаем мы их или не осознаем. Рекомендательные сервисы разбираются в моих музыкальных вкусах и разных других вкусах во всех областях жизни лучше меня. Мы идем к тому, что система, анализируя мое поведение и поведение мне подобных, сможет формулировать мои желания раньше и лучше, чем я мог бы сделать без ее помощи. Это значит, что та часть нашего сознания, которая раньше относилась к бессознательному и жила где-то в уголках нашей души, мозга, – кто как это сформулирует – теперь просто переносится в технологии, и мы относимся к ней как к части нашего бессознательного, доверяя ей точно так же, как доверяем самим себе. У меня возникло интуитивно желание сделать что-то – система мне подсказала. И я ей верю точно так же.

Елена Польщина: Я совершенно с вами согласна, но слово «доверие» здесь ключевое. Я легко должна доверить свое желание или легко оставить свои следы о своем прошлом поведении. Пока я это делаю с большой опаской и всегда думаю, зачем мне это. Боюсь.

Елена Ногова: Мы вопросами мобильности, причем и на качественном, и на количественном уровне занимаемся ежедневно и за деньги. Поэтому для нас достоверная информация о мобильности – это вопрос нашей жизни, поскольку это наша зарплата. Я очень рада, что, наконец-то, прозвучало то, что мы обычно называем поведенческими моделями. Огромное вам спасибо. Самое важное для нас – это сформировать поведенческую модель пользователя транспортной системы. Требования к таким моделям сейчас повышаются и усложняются, потому что в транспортные системы приходят, кроме государства (у нашего государства не очень высокий уровень квалификации, и у меня ощущение, что и у других великих держав тоже не очень высокий уровень государственных чиновников в оценке техпроектов), человек, который рискует своими деньгами. И ему нужно показывать транспортные модели и варианты развития с таким уровнем точности, достоверности и обоснованности, который позволил бы ему доверить транспортной системе свои деньги, вложить в нее деньги и понимать, что он получить соответствующий результат. Проблема в том, что сейчас для нас получение информации о поведении населения, даже просто о транспортном поведении – это очень сложная задача, в которой информационные системы нам не очень помогают (все эти облачные технологии и попытки собрать информацию через интернет прямыми или косвенными опросами и т.д.). Мы сталкиваемся с тем, о чем вы говорили. Я зарегистрирована в трех сетях – «В контакте», Facebook и Linked In, но я смотрю, что выкладывают мои друзья, и не выкладываю информацию о себе. Я знаю людей, которые знают о существовании этих сетей, но принципиально не выкладывают туда информацию. В прошлом году мы занимались высокоскоростными магистралями и пытались собрать информацию о поведении возможных пользователей. Я вас уверяю, что тот, кто едет в Сапсане, – это не тот, кто сидит в интернете и набивает записочки, когда едет в общественном транспорте. Для нас сейчас острейшая задача – привязать информацию о мобильности к возможности ее получения и обработки в том виде, в котором она нужна для обоснования дорогостоящих и, действительно, важных для государства проектных решений. Стоимость этих решений – миллиарды. А что касается тех $300, которые сейчас тратятся на человека, то это деньги, вынутые из нашего кармана, потому что они вошли в маркетинговые модели тех, кто пытается нам что-то продать. Я иногда думаю, что стоит не восхищаться – о, $300, сколько информации, – а подумать, зачем эта информация, нельзя ли вложить эти деньги как-то более эффективно, как мы можем использовать эту информацию, где мы ошибемся, собирая ее.

Евгений Баки-Бородов: То, что сказала коллега, мне кажется, необычайно важно с точки зрения управления. Я интересуюсь, нужна ли трасса Москва – Казань? Ее можно рассматривать только как способ распила бюджета, потому что никаких обоснований с точки зрения мобильности здесь не просматривается.

Максим Швецов: У меня ремарка относительно того, что люди, которые едут в Сапсане, не набивают записочки в интернете. Коллеги из «Мосэнергосбыта» проводили исследование по поводу того, кто является их клиентами, то есть кто приходит совершать платежи. Ожидаемый результат – это оказались женщины 50-55 лет. Наверное, похожая ситуация в наших центрах приема платежей. Тогда они решили развивать новые сервисы – сайт, систему онлайн платежей, личный кабинет, передачу показаний посредство смс. Взрывной рост – у нас тоже по этим показаниям рост в четыре раза за год. Стали смотреть, а кто же является пользователем онлайн сервисов «Мосэнергосбыта» – женщины 50-55 лет.

Владимир Линов: У меня тоже маленькая реплика. Коллега сказала очень важную, по-моему, фразу насчет поведенческих моделей. Мы должны понимать, что ситуация еще хуже, чем нам кажется, потому что поведенческие модели (это, конечно, не моя специальность, и можете меня поправить) даже внутри на первый взгляд кажущегося однородным общества или какой-то группы людей, тем не менее, различаются по некоторым генетическим предпосылкам у разных людей. Интересно, что писатели-фантасты в те же 1950-е – 1960-е годы, когда, как мне кажется, вообще был интеллектуальный мировой всплеск, заметили эту тенденцию. Это есть у Стругацких, Генри Каттнера. Это прогнозы о том, что в будущем обществе часть людей будет подвержена воздействию информационных технологий, разного рода подсказок того, чего вам хочется, но часть людей будет этому активно сопротивляться. По-видимому, они предчувствовали те открытия в генетике, которые сделаны сейчас, и которые подсказывают, что генотипы людей очень разняться, что в том числе отражается в их поведении.

Стивен Пимбертон: Я бы хотел сделать замечание по вопросу доверия, поскольку кто-то сказал, что не доверяет современным технологиям и подсказкам. Я думаю, что доверие информационным технологиям – не вопрос, это нечто нейтральное. Сегодня я пытаются создать новые протоколы для интернета. Говоря о доверии – когда вы покупаете дом, у вас не возникает вопроса о доверии хозяевам этого дома. Вы просто исходите из реальности – нравится вам этот дом или нет. Это не вопрос доверия вообще. То же самое происходит и в информационных технологиях – мы принимаем решения, основываясь на реальности. Возможно, некоторым секретным службам наших стран это не понравится. Но все идет к этому.

Ольга Сезнева: Я думаю, у многих в этом зале возник ответ – да, очень даже мы задаемся вопросом доверия при покупке квартиры о том, у кого мы ее покупаем. Но мне кажется, это относится к вопросу отсутствия той легальной экологии, в которой такая покупка должна быть нейтральной относительно человека, который ее продает. Основная идея Стивена была в том, что технология сама по себе нейтральна. То, что и как с ней делается, определяет морально-этическую составляющую.

Зинаида Васильева: Я попробую связать нашу сегодняшнюю дискуссию с теми проектами, которые мы видели вчера. Вчера было представлено два проекта, которые так или иначе можно соотнести с проблемой мобильности. Это проект Most Have, где, так сказать, смарт-юзер справляется с тем, что мосты разводятся не в заявленное, а в какое-то другое время, в зависимости от текущей ситуации. В результате он оказывается в состоянии перехитрить большую не «смарт» технологию, благодаря какому-то smart application. Другой проект, московский, представляла Наталия Волкова, которая говорила о том, как большая система пытается аккумулировать данные обо всех культурных событиях столицы и сделать еще более смарт-систему, перехитрив в данном случае самих пользователей. Дискуссия, которая возникла после второго проекта, была очень показательной. Одна из наших студенток – Александра Симонова – сказала, что, наверное, система просто не включает в свое обобщение те центры, где концентрация событий и мобильности такова, что их не нужно анонсировать в Facebook просто потому, что люди проходят по коридорам МГУ и читают или слышат о том, что в таком-то здании МГУ состоится такая-то презентация, которая их интересует. Или то же самое происходит на станции «Сокол». Здесь наблюдается довольно интересный конфликт в отношении данных, и сегодня тоже много говорилось о данных. Возникает ситуация тотального доверия данным, порожденным технологиями. В то же время система доверия этим данным по умолчанию приводит к игнорированию большого количества данных, порождаемых смарт-юзерами, которые постоянно борются с монополизацией этих данных внутри технологий. Это выводит нас, может быть, еще на какой-то срез этой дискуссии. Эти данные по определению гетерогенны, о чем уже говорилось, они существуют параллельно и конфликтуют друг с другом. И мобильность может быть совершенно по-разному выражена, потому что даже физическая мобильность субъектов приводит к тому, что человек одновременно может работать двух-трех странах, въезжать по одному паспорту, выезжать – по другому. И оставляя следы, он еще более вводит в заблуждение систему. Мы очень хорошо знаем это по переписи населения. Мы можем по-разному назваться, в результате цифры будут говорить о чем-то другом. У меня нет никакого конкретного вывода – эта реплика к вопросу о том, что есть постоянное напряжение в нашей попытке довериться тем данным, которые порождает технология, и тем данным, которые в действительности порождают субъекты в силу человеческой иррациональности.

Ольга Сезнева: К сожалению, попытка запутать правительство, выезжая по одному паспорту, въезжая по другому, подходят к концу после того, как всех переписали, зарегистрировали и собрали базу данных. Но есть надежда, что ее не так скоро обработают.

Илья Утехин: И что она никогда не будет работать.

Ольга Сезнева: Да, что в данном случае big data не сработают. Подвести итоги нашей дискуссии я опять же прошу Илью.

Илья Утехин: Я хочу сказать спасибо всем, кто высказал свои мнения в этой дискуссии о разных масштабах и аспектах человеческой мобильности. Мне бы хотелось, чтобы мы дальше удержали в голове несколько вещей, о которых возникал разговор. Он по необходимости был не очень подробным, но мы начали с того, что Борис высказался о манипулировании и отношении властей, которые связаны с использованием данных, и том, что есть разная степень осознанности – в ситуациях, когда юзеры сами порождают данные, или когда за них их данные кто-то использует. Эта нить дискуссии возникла ближе к концу, когда мы начали говорить о доверии к технологии и о том, что в идеале технология безразлична по отношению к доверию, а доверие – это то, что делают люди, но не просто люди, а разные социальные институты. И здесь возникает очень интересная тема, к которой мы тоже приходили с другого конца. Елена говорила о транспорте и поведенческих моделях пользователя транспортной системы. Оказывается, общественный транспорт, с одной стороны, продвигается и планируется правительством на разном уровне – государством и муниципальными властями, а с другой стороны, некие частные агенты на этом рынке оказываются в разной степени и эффективности использования этих данных. Этот институциональный  аспект (может быть, в частности он имеет отношение к институциональной экономике) применительно к big data чрезвычайно интересен. Здесь тоже есть антропологический поворот, потому что вопрос безопасности, степени параноидальности юзера по отношению к технической системе – это в высшей степени культурно специфичная вещь. В соседней аудитории на доске, которая красиво изрисована красным фломастером есть изречение – такой, видимо, риторический вопрос: есть ли мир независимо от нас? В свете нашей дискуссии перефразируем: есть ли реальность, независимая от данных? Ведь к данным о нашей мобильности, которые собирают системы, в частности «умного города», мобильность не сводится. Тогда возникает чрезвычайно интересная линия, которой, очень бы хотелось, чтобы кто-нибудь всерьез занялся. Антонио в своем выступлении сегодня с этого начал – он показал нам, как люди пробуют разные тактики сопротивления, как они препятствуют системам сбора и обработки данных. Мне бы хотелось закончить наше сегодняшнее обсуждение некоторой переформулировкой вопроса мобильности. Мне кажется, для того чтобы объяснить, что такое «мобильность» и иначе говорить о термине, нужно для начала определиться с тем, что мы имеем в виду под «присутствием». Технологии, о которых мы говорим, имея в виду очень широкий круг, переопределяют, что такое «присутствие человека». Если кто-то нас слушает по громкой связи из соседнего помещения или по скайпу, значит, он присутствует, и  мы присутствуем для него. Оставление следов – это тоже форма присутствия. Здесь широкий круг, вопросов, о которых хочется задуматься, и человеческий аспект, связанный с доверием, паранойей и отношениями власти и осознанности. Мне кажется, что это интересное направление для дальнейшей мысли.

Ольга Сезнева: Я приношу извинения, если кто-то хотел высказать, но не смог. Очень надеюсь, что сегодняшняя дискуссия станет первой и основополагающей в целом ряде будущих разговоров и дискуссий, на которые мы вас всегда с удовольствием пригласим.

[аплодисменты]

Выступление Стивена Пимбертона (Центр математики и информатики, Амстердам, Голландия) «Город, удобный для жизни».

текст выступления

Стивен Пимбертон: Сегодня утром мы говорили о мобильности, и я решил проверить на Google историю своих перемещений, чтобы посмотреть, хорошо работает эта система или нет. На слайде вы видите, что с пяти утра я двенадцать раз переместился из Петербурга в Амстердам и обратно. Это связано с тем, что у меня есть девайс на андроиде, который находится в Амстердаме, и каждый раз, когда я с ним работаю, Google думает, что я то в Санкт-Петербурге, то в Амстердаме, опять в Санкт-Петербурге, опять в Амстердаме.

Итак, приступим к лекции «Город, пригодный для жизни». Мы живем в экспоненциальном мире – я объясню вам, что это такое [см. презентацию, слайд 2]. Когда вы наполняете ванну водой, вы открываете кран и за минуту в ванну поступает определенное количество воды [слайд 3]. Если составить график наполнения ванны, то выглядеть он будет примерно так [слайд 4]. Линию на графике можно продолжаться до тех пор, пока вы не выключите кран или пока ванна полностью не наполниться водой, и вода не начнет из нее вытекать.

Презентация

Однако все не так просто при начислении банками процентов на ваш счет [слайд 5]. Банки не переводят вам одну и ту же сумму каждый год – проценты будут меняться в зависимости от остатка на счету. Так, например, если вы открыли счет под 3%, то ежегодно ваши средства будут умножаться на коэффициент 1,03. Если у вас на счету, допустим, €1000, то в конце года на счету окажется €1000х1,03=€1030. По итогам второго года сумма составит: €1030х1,03=1060,90.

Вы, конечно же, слышали о законе Мура – его упоминали сегодня утром [слайд 6]. Это не закон, а скорее, некое эмпирическое наблюдение. В 1965 году Гордон Мур предсказал, что количество компонентов в интегральной схеме будет удваиваться каждый год за одну и ту же стоимость, по крайней мере, следующие десять лет. Гордон Мур сейчас является главой Intel. В 1975 году он внес уточнение и заявил, что удвоение происходит каждые 18 месяцев. Закон Мура – это ни что иное как умножение на два каждые 18 месяцев. Это составляет 59% или, если вам интересно, 4% в месяц.

Представим, как работает закон Мура на графике [слайд 7] – на слайде представлен график закона Мура, где за отправную точку взят 1988 год, когда первые компьютеры появились в сети интернет в Европе. Сегодня компьютер в 130 тыс раз мощнее того, который существовал в 1988 году. Это называется экспонентная функция. Нужно помнить, что переломный момент, изгиб линии – это визуальное представление перелома. На самом деле такой изгиб может отразиться на любой точке графика, если мы изобразим его на другой шкале. Именно поэтому экспоненциальные функции лучше изображать по-другому: по вертикальной оси мы используем цифры не с шагом 1, 2, 3, а с  шагом 1, 10, 100 и т.д. [слайд 8]. Это логарифмическая система, и если график выглядит как прямая, то мы имеем дело с экспонентой.

Я хочу представить вам некоторые факты [слайд 9]. Конечно, увеличение мощности компьютеров происходит не ровно в два раза и не ровно каждые 18 месяцев. Я бы хотел представить грубую прогрессию – я собирал информацию о мощности компьютеров с 1988 года до настоящего момента, поэтому я вижу, что закон Мура хорошо работает.

На самом деле закон Мура появился раньше, чем мы думали [слайд 10]. Рэй Курцвейл исследовал развитие техники с 1900 года и обнаружил, что закон Мура является лишь отрезком на линии более длинной прогрессии. Он рассчитал, сколько вычислений можно было бы произвести за $1000, перемещаясь попеременно в четыре разных технологических периодах: электромеханика, рыле, клапаны и транзисторы. В результате его исследования показали, что прогрессия, известная теперь как закон Мура, не прерывается с 1900 года. А на фотографии вы видите компьютер 1920 года. Интересно, что этот отдел, действительно, назывался компьютерным.

Экспоненциальный рост уходит еще глубже в историю [слайд 11]. До изобретения книгопечатания книги были чрезвычайно редки и стоили больших, а лучше сказать – огромных денег [слайд 12]. За одну книгу просили столько же, сколько за ферму. Книгами владели зажиточные люди или исключительно богатые организации. Например, когда в 692 году в Англо-Саксонском аббатстве приняли решение создать три новых экземпляра книги (всего один из них дошел до наших дней), первым этапом стало выращивание скота, необходимого для производства 1600 телят. Из их шкур был изготовлен пергамент для новых книг. Конечно, процесс создания книг занимал очень много времени.

Книгопечатание появилось в 1450 году [слайд 13]. Давайте, теперь посмотрим на карту Европы и на количество печатных прессов на территории Европы в последующие 50 лет [слайд 14-20]. В 1500 году в Европе насчитывалось 1000 печатных мастерских, в них печаталось 35 тыс наименований книг общим тиражом 20 млн копий [слайд 21]. Стоимость книг оставалась довольно высокой, но все-таки существенно снизилась. Книга стоила 300 флоринов – это в районе оклада рядового служащего. Благодаря развитию книгопечатания, стало возможным достаточно быстро передавать информацию друг другу. Книги превратились в новое средство передачи информации. Можно сказать, что произошел сдвиг парадигмы – возникла новая промышленность, магазины, газеты. Многие с уверенностью говорят, что наступление Ренессанса связано с ростом доступности книг.

В результате появления книгопечатания появился доступ к огромному количеству информации [слайд 22]. В 1665 году появились первые научные журналы – французские и британские, – которые были созданы для того, чтобы помочь справиться с огромным потоком информации, свалившимся на ученых. С того самого времени количество журналов удваивалось каждые 15 лет вплоть до ХХ века. Это пример экспоненциального роста.

Если бы в 1970-х годах, то есть сравнительно недавно, вы сказали, что появится новый способ передачи информации с постоянного увеличивающимся ее объемом, на вас посмотрели бы как на сумасшедшего, потому что большинство людей полагали, что этому безумному росту суждено остановиться. Теперь у нас есть интернет, и мы можем передавать огромное количество информации, которое постоянно увеличивается по экспоненте. Разные исследования говорят, что это происходит по-разному. Есть исследования, в которых утверждается, что количество информации увеличивается каждые три года, а есть исследования, в которых говорится, что удвоение происходит каждые одиннадцать часов. Антонио сегодня утром уже говорил, что каждый год появляется 13 эксабайт информации – и это только за этот год, а значит, что в следующем году ее количество еще увеличится. На слайде вы можете видеть график роста информации [слайд 23] – и это, безусловно, экспоненциальный рост. Здесь интересно обратить внимание на соотношение аналоговых и цифровых данных.

В своей жизни я бесчисленное количество раз слышал, что закон Мура скоро потеряет свою актуальность. И сегодня утром мы тоже говорили об этом, а кое-кто говорит, что он уже перестал действовать, но я считаю, что это неправда. Intel совсем недавно продемонстрировал свои новые 14-нанометровые чипы Broadwell и пообещал, что в будущем они уменьшаться еще в три раза [слайд 24]. Я хочу показать вам разницу в размерах [слайд 25]. Даже если закон Мура перестанет работать, то возникнет новая технология исследования, которая придет ему на смену.

Вот компьютер  и все его характеристики – он стоил мне всего лишь €30. Это последняя машина, которую я приобрел. Для приобретения машины с подобными характеристиками в 1990 году мне бы потребовалось потратить €4500, в 2000 году – €2500, то есть происходит уменьшение в размерах, увеличение КПД и уменьшение стоимости.

Я рассказал вам, что такое экспоненциальный рост [слайд 26], но мне кажется, не все поняли, что это такое. Я обнаружил, что и среди моих коллег очень много людей, которые до конца не понимают, какие огромные изменения влечет за собой экспоненциальный рост. Зачастую люди не понимают реальных последствий такого роста. Недавно корреспондент ВВС сказал следующее: «Ваш компьютер сейчас мощнее того, что стоял на корабле, севшем на Луну». Казалось бы, правда, но нет – это совсем не так. И я продемонстрирую, почему.

Берем листок бумаги, делим его пополам и пишем на одной половине текущую дату [слайд 27]. Теперь берем следующую часть листа, делим ее пополам и пишем дату 18 месяцев назад [слайд 28]. Оставшуюся часть опять же делим пополам и в левой части пишем дату 18 месяцев назад [слайд 29]. И продолжаем это делать до тех пор, пока у нас не закончатся чернила или место, где писать [слайд 30]. Этот нехитрый эксперимент показывает, что ваш сегодняшний компьютер мощнее, чем все старые компьютеры вместе взятые, и, безусловно, намного мощнее, чем тот, который был в корабле, приземлившемся на Луну. То же самое справедливо и для общества [слайд 31]. Поскольку срок службы современных компьютеров составляет примерно пять лет, то общество в своей совокупности обладает 95% всей компьютерной мощности за всю историю человечества. Так будет и дальше.

Закон Мура дает нам выбор [слайд 32]. Он гласит, что каждые 18 месяцев на одной и той же площади можно разместить вдвое больше компонентов за те же деньги. В итоге у нас три переменных: площадь, цена и компоненты. И у нас есть выбор – взять что-то поменьше за те же деньги и с той же производительностью, заплатить поменьше за ту же производительность или получить в два раза больше за ту же цену с тем же размером. Обычно наш выбор несколько более оптимизирован – компьютеры уменьшаются в размерах и одновременно становятся дешевле и мощнее. Когда вы покупаете новый компьютер, он обычно немного меньше, чем предыдущий, а также чуть лучше и несколько дешевле. Легко сравнить: в 1999 году новый персональный компьютер стоил порядка $4500. Сейчас мы платим примерно 1/10 от этой стоимости, и при этом компьютер у нас гораздо мощнее.

Удивительно, что закон Мура работает и в сетях [слайд 33]. Ширина полосы, как и мощность компьютеров растет по экспоненте при сохранении той же цены. В этот самый месяц 26 лет назад интернет впервые появился в Европе и за ее пределами, в том числе в Амстердаме в Центре математики и информатики [слайд 34]. Этот офис находился по соседству с моим, я был четвертым, пятым или, ладно, шестым интернет-пользователем. Это были, можно сказать, бои без правил – никакого влияния со стороны правительства, никаких законов и т.п. Всего лишь небольшая группа людей, решивших, что это важно.

Оглядываясь назад, можно сказать, что за год скорость интернета удвоилась с 64 Кб/с до 128 Кб/с [слайд 35]. При ретроспективе нам не удивительно, что скорость интернета увеличилась вдвое за первый год. Если бы темпы скорости сохранились, то сейчас в Амстердаме скорость интернета должна была бы равняться 64Кб/с, помноженные на 2 в 26-й степени, то есть 4 Тб/с. Впрочем, примерно этого показателя мы и достигли.

Итак, это был 1988 год и это был интернет [слайд 36]. Сеть как таковая появилась несколькими годами позже. Но вплоть до 1995 года никто и предположить не мог, что «паутина» станет успешным проектом. Тогда основной посыл звучал так: если у вас есть информация, вы просто обязаны загрузить ее в сеть. Удивительно, но многие люди не понимали, о чем идет речь. Например, компании, которые создавали каталоги, просто напросто боялись публиковать их в сети, потому что их пугало, что у кого-то будет к ним доступ. С появлением движения Linked Open Data посыл несколько изменился и звучит по-другому: если у вас есть данные, они должны быть в интернете в машиночитаемом формате. С людьми, у которых есть данные, происходят те же самые бои – мы пытаемся заставить их выложить в сеть.

Я думаю, что «умный город» определяется по двум параметрам [слайд 37]: это доступные широкому кругу лиц дешевые, компактные, мощные компьютеры, встраиваемые куда угодно, и это вездесущие, быстрые и дешевые сети.

Сегодня мир понял важность и саму идею открытой информации [слайд 38], но я хотел бы привести примеры, например, из опыта службы тушения пожаров Амстердама. Пожарным очень важно знать, какие дороги открыты, а какие закрыты. Они пытались получить в городе такие данные, но поразительно, что эти данные они получить не могли. Пришлось опросить многих, пока не нашли до человека, который собирал эти данные и который сказал: «Хорошо, в чем проблема? У меня есть эти данные. Я направлю тебе их по электронной почте. И буду это делать каждый день». Удивительно, что такие данные было так сложно получить, ведь они были связана с жизнями людей. Продемонстрировав, зачем нужны открытые данные, я возвращаюсь к утреннему разговору.

Я думаю, что очень важно для предсказания будущего просто иметь возможность попробовать что-то [слайд 39]. Примером может служить тот факт, что департамента транспорта Лондона открыл доступ к данным о местонахождении поездов в режиме реального времени [слайд 40]. Я надеюсь, интернет будет работать побыстрее, и я смогу показать вам эту карту. Человек по имени Мэтью использовал эту карту для того, чтобы продемонстрировать, где находится каждый поезд в определенный момент времени. Можете представить, что все эти точки на карте двигаются. После этого железные дороги Великобритании предоставили доступ к своим данным, и этот человек сделал карту местонахождения поездов [слайд 41].

Пока у меня есть минутка, хочу сказать, что вы можете легко найти эти слайды в интернете – просто наберите в Google мое имя, зайдите на мою домашнюю страницу, все слайды представлены там. И если у вас хорошо работает интернет, то вы все увидите.

Еще один пример из Великобритании [слайд 42] – как там используется электричество. Здесь данные представлены также в реальном времени, причем по всем источникам электроэнергии, подключенным к государственной сети Великобритании. Вы видите потребности в электроэнергии и то, какое количество электроэнергии поставляется. То же самое было разработано для Франции [слайд 43].

Открытые данные, как правило, используются вместе с большими данными, и многие приложения для открытых данных основаны на пакетах больших данных. В то же время есть так называемая Золушка открытых данных – это малые данные, те, которые производятся отдельными людьми. Существуют технологии, о которых я хотел бы упомянуть, – это технология, которую можно использовать для того, чтобы «привезти Золушку на бал». Обычно Google пытается догадаться, о чем идет речь на странице, а новая технология позволяет в машиночитаемом виде передать, чему она посвящена. Если вы берете данные, например, с моей домашней страницы, то вы можете найти номер телефона, мою фотографию, и вы можете видеть, что, действительно, находитесь на моей домашней странице.

На пути к «умным городам», мы сталкиваемся с препятствием [слайд 44]. Да, компьютеры становятся все дешевле и мощнее, они решают все больше и больше задач, и данные становятся все более доступными. Но в то же время программисты не могут в том же темпе увеличивать число решаемых задач. Программисты, понятное дело, не становятся дешевле, поэтому нам нужна новая парадигма программирования.

У меня есть реальный пример  [слайд 45]. Перед вами приложение, которое создал я. Оно основано на технологии Open Street Map и отличается от таких карт как Google Maps – у нас есть доступ к большему количеству данных. Здесь отображается не только карта, но и, например, транспортные узлы, велосипедные дорожки. В Санкт-Петербурге нет велосипедных дорожек, но если мы откроем карту Лондона, то сможем увидеть его велосипедные дорожки. Здорово, что здесь использована новая парадигма программирования, которая состоит примерно из ста линий кода.

Перейду к выводам [слайд 46]. Похоже, что окружающий нас экспоненциальный рост является частью более крупного исторического тренда. Для того чтобы данные стали полезными, они должны быть пригодными для использования. Самая большая преграда при поиске новой парадигмы программирования заключается в необходимости снизить стоимость программирования хотя бы на один порядок. Спасибо.

[аплодисменты]

Диана Вест: Вопросы?

Владимир Линов: Скажите, пожалуйста, чем ваше новое программирование отличается от того программного обеспечения, которое используется для географических информационных систем? Они существуют во всех городах мира. Можно без технических подробностей – я их все равно не пойму.

Стивен Пимбертон: Во-первых, парадигма программирования имеет дело не только с географией. Во-вторых, все имеющиеся парадигмы программирования завязаны на программирование, которое начало развивать в 1950 году. Это так называемое императивное программирование. В то время работа компьютеров стоила очень дорого, тогда как работа программистов не стоила практически ничего. Сегодня все изменилось – ситуация диаметрально противоположная. Программирование тогда было построено таким образом, чтобы тратить как можно меньше времени за компьютером, но как можно больше использовать время программиста. Сегодня нам нужно поставить эту парадигму с ног на голову. Сегодня мы говорим о так называемом декларативном программировании, когда мы задаем проблему, но не ищем на нее ответ, потому что программное обеспечение может быстро просчитать ответ, но поставить задачу правильно гораздо труднее, поэтому основное усилие сосредоточено на формулировке задачи – в этом и состоит суть нового типа программирования.

Марина Сухорукова (сооснователь Школы городских трансформаций Университета ИТМО): Меня очень заинтересовала проблема с амстердамскими пожарными. Мы как раз работаем с городскими данными и все время сталкиваемся с тем, что в Санкт-Петербурге и Москве они не релевантны. Вопрос: какого года эта история? Удалось ли проблему сейчас решить в Амстердаме и как?

Стивен Пимбертон: Эта история с пожарными произошла 2-3 года назад. Один из пожарных считал, что очень важно получать такую информацию. Он в принципе знал, что такое информатика, что рано или поздно он получит доступ к этим данным. Надо сказать, что это активный и энергичный человек, который был готов пройти все инстанции, пока не получит того, что хочет. Интересно, что эта история дошла до правительственных кругов Голландии, и теперь правительство организовывает конференции по открытым данным для того, чтобы обратить внимание людей на их важность.

Борис Юшенков: Я хотел бы уточнить, правильно ли я понял – по поводу новой парадигмы программирования. Начинали мы с того, что программирование было в ассемблере и автокодах, потом появились языки программирования – бейсик и др., потом мы перешли к объектно-ориентированному программированию. Сейчас программирование сведется к тому, что программист скажет: «Сири, сделай мне программу», – а компьютер сам напишет эту программу. И программистом будет называться тот человек, который сможет правильно сформулировать вопрос для Сири. Я правильно понимаю?

Стивен Пимбертон: Примерно так. Все парадигмы до настоящего момента имеют отношение к императивной парадигме, то есть мы говорили компьютеру, что делать для того, чтобы прийти к решению. Новая парадигма заключается в том, чтобы максимально точно описать проблему, причем сделать это так, чтобы компьютер мог найти решение для нее самостоятельно, используя свои свободные мощности. Я хочу продемонстрировать, как это работает. Было немало проектов, в которых использовалась новая парадигма программирования – она, безусловно, помогает сэкономить время. Например, британская страховая компания хотела разработать приложение и оплатила эту работу двум людям. Одному человеку задали вопрос, сколько времени тебе понадобится, чтобы разработать такое приложение в императивной форме, а другому – в декларативной. Им дали два дня для того, чтобы они подумали и ответили, сколько времени им понадобится. Первый из них, работающий в императивной парадигме, сказал, что для того, чтобы дать ответ на этот вопрос, ему понадобится еще 30 дней. А второй, работающий в декларативной парадигме, сказал, что он уже сделал такое приложение.

Николай Котов (эксперт, Университет ИТМО): Что вы думаете о том, как изменится система privacy в связи с открытыми данными? Недавно была история с нью-йоркскими такси, когда правительство Нью-Йорка открыло dataset, после чего какими-то манипуляциями другие разработчики смогли вычислить людей, которые ездили на конкретных такси в конкретное время. Это только одна из историй. Соответственно, мы все будем выдавать о себе очень большое количество информации. Вопрос: с вашей точки зрения, privacy уже умерло или будет как-то изменяться?

Стивен Пимбертон: Я не считаю вопросы приватности и защиты информации закрытыми, и в то же время хочу сказать, что работе с данными нужно уделять значительное внимание.

Александр Холоднов: У меня вопрос о пределах роста. Например, до 1973 года все были уверены, что энергопотребление также будет идти экспоненциально. Но потом случились мировые энергетические кризисы, и мы увидели, что рост, если не остановился, то, по крайней мере, замедлился. Применительно к информационным технологиям – предполагаете ли вы, что может случиться такое событие, которое отменит закон Мура и рост остановится или сильно замедлиться?

Стивен Пимбертон: Я совершенно уверен, что предел есть. По этому поводу есть очень хорошая книга (к сожалению, она больше не издается) – она называется Big Science, Little Science. Экспонента роста – это некая кривая, то есть на графике рост доходит до определенного предела, а затем начинает колебаться вверх-вниз. В каждой сфере этот предел разный. Я думаю, что предел роста, безусловно, есть, просто мы его еще не видим.

Марина Сухорукова: Поскольку я работаю с программистами, я могу позволить себе некоторое обобщение, касающееся языков программирования. Есть низкоуровневые языки и высокоуровневые языки – речь не идет о том, что все программисты переквалифицируются на какую-то одну специальность. Будут существовать различные стадии и по мере продвижения к конечному пользователю они все больше и больше напоминают сервисы или конструкторы, где можно какие-то вещи делать, не владея программированием. Можно сделать все что угодно пользовательское, не владея языками программирования. Это то, что мы видим уже сейчас. По большому счету речь идет, конечно, о том, что хочется уменьшить зависимость от программистов (этого хочется всем), поэтому придумываются какие-то ходы, в том числе с точки зрения экономики, роли организационных процессов внутри фирмы. Просто высокооплачиваемые программисты будут делать низкоуровневые конструкты, и другие будут заниматься вебом на уровне сервисов. Правильно – то, что мы обсудили, что происходит сейчас?

Стивен Пимбертон: В целом я с вами согласен, но у меня несколько иной взгляд на ту же самую проблему. Я думаю, что программирование, так сказать, войдет в народ, то есть люди станут сами по себе программистами, даже если они об этом не подозревают. Хорошим примером могут стать так называемые spreadsheet, благодаря которым люди создают приложения, хотя они не являются программистами.

Диана Вест: Давайте, переместимся на кофе-брейк, где, я хочу сказать, вас ожидает особый гость.

Секция «Безопасность в "умном городе": safety vs. security».

заседание секции

Диана Вест: Давайте начнем нашу следующую секцию. Оказалось, что мы не поблагодарили Стивена за очень интересный доклад.

[аплодисменты]

Дмитрий Санатов: Добрый день, уважаемые участники мероприятия. У меня немножко хриплый голос, потому что в последнюю неделю пришлось очень много говорить на разных форумах в разных точках страны – не пугайтесь. Даже удивительно, что в ситуации бюджетного сжатия у регионов вдруг появилось столько денег на разные мероприятия. Я надеюсь, что в действительности это связано не только с деньгами, но  с формированием новой культуры коммуникации, которой нам раньше не доставало.

Мы в ЦСР занимаемся вопросами безопасности в рамках разных проектов с разными институтами, крупными государственными компаниями, регионами. Не могу сказать, что у нас есть специализированные проекты, которые прямо так бы и назывались: «Обеспечение безопасности объектов». Мы занимаемся этими вопросами на методическом уровне.

Вначале у меня будет немного тезисов для того, чтобы открыть работу этой секции, а затем я задам вопросы, на базе которых мы начнем наше обсуждение. Перед тем как я перейду к нашим тезисам, я бы хотел обратиться к тому, что говорил Стивен в своем выступлении в самом конце (я, к сожалению, пришел только в конце вашего выступления). Одна из фраз была о том, что очень сильно растет сложность процессов, которые мы изучаем внутри городов, и вы рассказали о различных программных решениях, которые направлены на это. Это очень отрадно слышать на нашем мероприятии, поскольку в действительности, когда мы обозначаем проблему безопасности тех или иных объектов или крупных систем, мы часто относимся к этим вопросам и обсуждениям с большой настороженностью, даже боимся. Резюме к этой секции, которое написано в программе, если внимательно посмотреть, скорее, написано из страха: что же такое новая безопасность в условиях новых технологий внутри смарт-сити…

Мы как институт, который очень внимательно следит за публикациями за рубежом, за тем, как эта тематика развивается в других странах, видим, что понятие «сложности» не абстрактно. Оно имеет очень большую история изучения и внедрения в разных сферах. Мы знаем, что с 1990-х годов оно активно внедряется в complexity management как устойчивое выражение. Мы понимаем, что введение таких сложных категорий в обсуждение, казалось бы, простых вопросов, выдвигает нас на новые уровни понимания. Я еще раз подчеркну, что в предыдущем докладе эта тема, может быть, не прямо, но была затронута, потому что по-серьезному обсуждая безопасность, мы вынуждены вводить большое количество факторов и данных, увязывать их между собой, получать более высокий уровень детализации. Только в этой ситуации мы сможем по-серьезному и по-новому обсудить новую архитектуру сложных инженерных систем и города как социальную систему в целом.

Надо сказать, что когда мы наблюдаем за дискуссией по поводу безопасности, так или иначе обсуждение скатывается в две плоскости – либо в плоскость персональной безопасности, либо в плоскость безопасности на уровне отдельных систем. Этому есть логичное объяснение – каждый из этих уровней имеет свою методологию, обеспечивающую исследовательских ход, осуществление различных практических решений. Но мы видим, что есть, конечно же, запрос на интеграцию этих подходов. Сегодняшний форум посвящен проблематике «умных городов». Как только в сферу управления мы вводим такой новый и сложный объект как «интеллектуальный город», мы уже не можем разделять эти уровни безопасности. Если из толпы в тысячу человек два человека погибло, мы не можем сказать, что толпа осталось целой, а погибло меньше 1%. Многие вещи очень сильно связаны.

Сейчас, спустя почти 30 лет, как в России произошли изменения, мы вышли из одной парадигмы развития и перешли в другую, стали ветшать инфраструктуры, созданные на прошлом этапе, мы вынуждены пересматривать вопросы безопасности с новой стороны. Сформировался запрос на применение нового интегрированного подхода к изучению безопасности и применению новых решений, обеспечивающих безопасность в нашей стране как на персональном, так и на системном уровне.

В мире такие глубокие фундаментальные изменения происходят последние 15 лет. Спусковым крючком явилось 11 сентября 2001 года, когда блокировка всех жизненно важных систем обеспечения крупных городов, государств и даже континентов заставило задуматься. Мы внедряем много новых технологий, а это лишь пшик по сравнению с одной опасностью: два основных объекта упали и заблокировали деятельность двух континентов. Как это так?

К этому времени в европейских странах и даже в России с 1999 года рассматривалось такое понятие как «критически важные инфраструктуры». После 11 сентября именно устойчивость, которая лежит в основе критически важных инфраструктур, стала ключевым термином, вокруг которого вращается тематика безопасность. Другими словами, безопасность стали обсуждать как аспект, обеспечивающий устойчивость социальных систем. Это, по большому счету, смена парадигмы, которая была заложена в организацию и наших городов.

Очевидно, то та парадигма, которая существовала раньше и обеспечивала эффективность наших городов на прошлом шаге развития, в новых условиях уже не работает. В России ведется определенная деятельность и дискуссии по поводу того, как обеспечить безопасность жителей малых и больших городов, отдельных социальных групп. На уровне одной отрасли – электроэнергетики – эта работа ведется целенаправленно. Здесь мы поступаем просто, пытаясь импортировать стандарты из США и Европы, плотно изучаем то, что делают наши иностранные (уже и китайские) партнеры. Пару недель назад на Совете безопасности впервые за десять лет был рассмотрен вопрос устойчивости критически важных инфраструктур.

Что интересного выяснилось? Когда мы обсуждаем безопасность структур в России, мы обращаем внимание на технологические аспекты, физическую способность системы работать. В момент (не при иностранных коллегах будет сказано) санкций вдруг выяснили, что нашей парадигмой обеспечения безопасности совсем не охватывается экономический аспект, а также экологический фактор. В этом смысле экономика и экология – это вещи, которые как бы абстрактны, существуют отдельно от безопасности социальной системы. Я надеюсь, я не очень сложно говорю – если что, задавайте уточняющие вопросы.

Такую деятельность ведут и такие корпорации как «Росатом». Мы работали с компанией, которая входит в структуру «Росатома» и занимается проектирование и производством систем безопасности аэропортов. И что они мне рассказали? Они говорят, что раньше производили биометрическую технику, металлические рамки, рентгеноскопы для проверки грузов и т.д., и была охрана периметра – в здании по периметру расставлены камеры. Вдруг выясняется, что самое главное – это не техническое решение, не установленные камеры, не физические параметры, а модели поведения людей. Как можно смоделировать нападение террористической группы? Они же каждый раз думают по-своему – мы же не можем залезть им в голову, вариантов миллиарды. Для этого, как минимум, нужно заменить меня на суперкомпьютер.

Сегодня я слышал вопрос по поводу того, есть ли предел технологичности в городах и сможем ли мы справиться, или все же будет поворотный момент, когда все законы прекратятся – мы, наконец-то, сядем за стол и разберемся с ними. Могу сказать, что закон Мура заканчивается. Но сейчас появился новый закон, появился квантовый компьютер. Lockheed Martin продемонстрировали первый опыт в сфере термоядерной энергетики. Что пишут системные инженеры? Открылся «новый закон Мура», только на квантовом уровне. Теперь он действует там – там больше скорость, быстрее сдвижка, и объем информации, который мы можем обрабатывать, запределен. Недостаточно включить компьютер и ждать, пока он подумает и справится с системой, которая как Вселенная не поддается осмыслению мозгом одного человека. Такие изменения происходят в России и за рубежом. Мы с вами как проектировщики города должны подумать о том, какие факторы важны для нас на уровне города и социальной системы, которые нужно учитывать прежде всего. Не случайно теория игр очень активно осуществляет экспансию из физики и математики в разные сферы: социальные технологии, экономику. Это связано с тем, что у нас многосубъектная система – невозможно придумать правила, когда довольны все. У нас происходи игра, когда возможности и ресурсы одних субъектов могут ущемляться из-за того, что мы удовлетворяем возможности других субъектов. Этот уровень сложности ранее не был виден. Как с ним работать, честно говоря, не понятно.

Последнее, что я хотел сказать и уже затронул, – это причины и факторы, по которым мы выбираем целевую модель интегрированного подхода, чтобы учитывать безопасность и как safety на уровне отдельных людей или объектов, и как security – на уровне обеспечения безопасности системы. Нужно понять, что для нас важно. Мы должны быть экономически эффективными – это для нас самое главное? или мы должны быть технологически устойчивыми? Может быть, есть какие-то социальные критерии?

Когда я ехал сюда, то думал: почему это обсуждение происходит здесь? Европейский университет имеет отношение к технологическим вопросам, но, согласитесь, более далекое от других площадок. В какой-то момент до меня дошло. Кейс, который я рассказал о компании «Росатом», показывает, что технологии ничего не стоят, если нет единого внятного социального подхода, если мы не можем прогнозировать, куда развивается социальная система, каким завтра будет образ жизни, какие особенности поведения будут у отдельного индивидуума, когда он пользуется социальными услугами в городе, какое экономическое поведение будет у него и т.д. И у меня в голове возникла картинка – где же еще обсуждать, как не здесь, потому что мы, прежде всего, должны определиться с социальной моделью общества.

Расскажу последний кейс. Когда мы анализировали стратегию США по обеспечению критически важных инфраструктур, одним из тезисов, который был положен в основание стратегии, был следующим: «У нас централизованные энергосистемы», – заявляют американцы (конечно, у них они менее централизованные, чем у нас, но тем не менее). Они говорят, что централизованные объекты – это куча хабов, которые невозможно защитить одновременно. Есть только один способ – тратиться, тратиться и тратиться, и все равно эффекта не получите. Падает один хаб – падает вся система. Как ведут себя террористы? Это нецентрализованная система, по нашим законам она не живет, она действует каким-то своим асимметричным образом. Вопрос не стоит, централизованный у нас подход к безопасности или децентрализованный, потому что мы идем к развитию открытых архитектур и платформ, в которых каждый агент имеет много возможностей. Это было описано в социологической литературе, в том числе у Бруно Латура. Наверное, это пройденный этап.

Давайте, попробуем за этим столом поговорить, какие факторы для нас являются определяющими, когда мы пытаемся представить себе безопасный, но современный город, какие факторы являются для нас ключевыми на уровне обеспечения личной и системной безопасности. Если бы мы в конце обсуждения смогли выйти на предложения по формированию новой безопасной социальной системы, нового смарт-сити, было бы хорошо.

У меня все. Я предлагаю пойти «вертушкой». А, есть желающие высказаться – это супер, тогда можно «вертушкой» не идти. Но я дам возможность высказаться каждому. Отдельно хотелось бы услышать иностранных гостей – как они представляют безопасность, в чем изменения в представлении о безопасности у них. Отдельно хотелось бы послушать представителей разных секторов, представителей Европейского университета и городских дисциплин, поскольку мы понимаем, что эти мнения могут немного расходится.

Марина Сухорукова: У меня маленькое замечание по поводу статуса мероприятия. Я попрошу Оксану дополнить – вчера мероприятие проходило на базе Школы городских трансформаций Университета ИТМО – это технический университет, и та часть была техническая. Сегодня мы на территории ЕУСПб. Клуб «Контекст», как замечательно вчера сказала Оксана, всегда является мостиком между различными средами, да?

Оксана Жиронкина: Параллельными мирами.

Марина Сухорукова: Да, параллельными мирами. Сейчас наше мероприятие проходит на базе Европейского университета, но мы как соорганизаторы вкладывали в него именно то, что это впервые делается между гуманитарным и техническим вузом.

Дмитрий Санатов: С одной стороны, вы зафиксировали, что это разные области, с другой стороны, конечно же, есть движение в сторону интеграции. Супер, я просто этого не знал. В этом смысле в этом контексте мы и можем это обсуждать.

Антонио Фурджуэле: Спасибо большое за ваши вводные слова. У меня есть два комментария по поводу того, что вы сказали. Один из комментариев касается критической инфраструктуры, которую вы упомянули, – безусловно, она постоянно меняется. В своем исследовании я занимаюсь центрами обработки данных, и мы различаем инфраструктуру и критическую инфраструктуру. Критическая инфраструктура связана с жизнью общества и вообще – с жизнеспособностью общества. Мы говорим о том, что критическая инфраструктура состоит из многих частей, в частности она зависит от разных источников энергии, включая атомные и гидроэлектростанции. Наверное, стоит говорить о двойной безопасности. Внутри критической инфраструктуры есть ряд инфраструктур, которые связаны между собой. Я также хочу сказать, что мы по-разному относимся к центрам обработки данных, которые находятся в городах и за их пределами. Как правило, мы стремимся располагать центры обработки данных вдали от густонаселенных мест, то есть вдали от человеческих факторов, поскольку человеческий фактор может разрушить данные вследствие своей непредсказуемости. Допустим, у вас есть площадь 200 кв. м, на которой работает всего 15-20 человек. В городе условия безопасности совершенно иные. И когда мы говорим о безопасности в городе, то, безусловно, мы должны изучать специфику каждого отдельного города.

Дмитрий Санатов: Построим обсуждение следующим образом. Первое – вы можете отнестись к тому, что я сказал, но важно, как это сделал Антонио, свести это к городской проблематике, к проблематике взаимодействия с человеком. Второе –модно ответить на вопрос, который я задал: какие факторы мы должны учитывать в первую очередь, когда работаем с обеспечением безопасности на личном уровне, когда работаем с обеспечением безопасности системы?

Владимир Линов: Есть один фактор, который мне кажется самым важным, первоочередным в городах Росси и в Петербурге в частности. Я очень часто говорю об этом факторе – везде, где выступаю. В этом смысле я как сенатор Катон Младший, который всегда, о чем бы ни говорилось, кричал, что Карфаген должен быть уничтожен. Этот фактор связан со здоровьем населения. Мне кажется, что ничего более ценного, чем здоровье или жизнь населения, вообще не существует. По сравнению с этой проблемой все остальные кажутся второстепенными, на мой взгляд. Население очень сильно страдает в наших условиях от того, что живет в жилых домах высокой этажности и тем самым подвергается риску заболевания, прежде всего органов дыхания. Эта проблема изучена гигиенистами всего мира в те же славные 1970-е годы, которые мы уже вспоминали. Эти исследования до сих пор не подвергаются сомнению. Российские гигиенисты подтверждают эту точку зрения. Механизм там непростой, но во всяком случае заболеваемость у людей, живущих выше пяти этажей, вырастает на какие-то проценты, а выше девяти этажей – заболеваемость растет в 2-3 раза. Все это сопровождается замедлением развития детей в младшем возрасте, повышением артериального давления у пожилых людей и т.д. Могу говорить об этом долго, но не буду. Мне кажется, это чрезвычайно острая проблема, решение которой выходит на уровень городского управления и его слабости в наших условиях. Наша администрация не контролирует многие процессы отчасти по незнанию, отчасти по нежеланию и бесконтрольности со стороны населения. Поэтому единственный метод смягчения проблемы, которую я вижу, – это максимальное просвещение населения и администрации, объяснение важности этой проблемы, поэтому я и говорю об этом каждый раз, как только получаю доступ к микрофону. Здесь, конечно, сплетаются личные и общественные, социальные интересы, потому что качество человеческого фонда – это проблема социальная и связана с другими проблемами нации, государства, региона, города и т.д. Я отметил также, что некоторые проблемы, которые связаны в развитии городов с политикой в более узком смысле этого слова – с политикой групп, партий и т.д. Мы имеем дело в нашей стране с очень сильным политическим давлением в области принятия градостроительных решений. Например, я был задействован в истории со строительством небоскребы Охта-центра, против которого сильно возражали многие слои нашего населения, и я очень хорошо знаю механизм политического давления, которое оказывала администрация всех уровней на противников этого строительства. Было обсуждение на Градостроительном совете, судебные разбирательства, общественные слушания и т.д. – на всех уровнях мы можем зафиксировать политическое давление. Совсем короткий пример: в процессе судебного разбирательства авторы и сторонники строительства использовали вопросы безопасности – это напрямую связано с сегодняшней темой – а именно: разработчики предъявили суду целую научно-исследовательскую работу, сделанную в Москве (в организации, которая называлась похоже на вашу – это не вам упрек). Эта работа показывала конкретные мероприятия по защите такого высотного здания от терроризма (причем это здание каким-то путем было признано национальным достоянием – это манера «Газпрома» объявлять себя национальным достоянием во всех случаях), что использовалось как аргумент, причем это был решающий аргумент для суда. Все остальные аргументы удалось опровергнуть, а здесь я как профессионал не мог доказать, что это ложный аргумент. Вопросы безопасности очень широко используются как инструмент политики.

Дмитрий Санатов: Понятно, спасибо вам большое. Но я бы не хотел сейчас сводить внимание к отдельным кейсам. Если позволите, я интерпретирую то, что вы сказали. Вы сказали, что есть логика защиты здоровья человека, есть экономическая логика. На примере объекта новой архитектуры мы фактически получили конфликт. Не решив, что для нас важно, мы разделили общество и сказали: несогласное общество, отстаньте, согласное общество, молчите. Наверное, там была работа «Газпрома», но я не хотел бы обсуждать конкретно «Газпром» (я сам на них работал) [смех в зале]. Это отчасти мои заказчики, но не по той работе. Я бы хотел зафиксировать важный момент, который играет важную роль, как вы сказали, – это защита здоровья человека. Хотя, кстати, я сейчас переехал в Москву и поселился в высотном здании на третьем этаже – у меня каждый день пыль, убирать нужно каждые три дня. Я не знаю, лучше ли это, чем если бы я жил на 21-м этаже.

Владимир Линов: Уверяю, что лучше.

Петр Кузнецов: У этого вопроса есть очень большое количество ответов. Если сейчас взяться, то, я думаю, очень легко найти человека, который с математической и статистической точки зрения докажет, что лучше жить на 25-м этаже. Примерно то же самое с системами безопасности. Я занимаюсь этой деятельностью в своей компании уже 22 года. Судя по наличию у нас лицензии от Минобороны, ФСБ понятно, что многие компании растут именно из информационной безопасности, безопасности объектов. Мне кажется, мы сейчас неправильно действуем. На этом мероприятии никто не сможет дать определение, что же такое безопасность. Она может быть государственной, международной, экологической, бактериологической, пожарной, есть безопасность здоровья населения, сооружений, дорожного движения, охрана труда. Стоит только начать, мы вообще никогда не закончим. Это очень-очень сложный термин.

Дмитрий Санатов: Если все же перейти к позитиву?

Петр Кузнецов: Если перейти к позитиву, то ситуацию надо упростить. Безопасность – достаточно большая область. Независимо от того, в каком направлении она работает – политической, государственной, зданий и сооружений – она идет по одному и тому же пути. Есть определенный алгоритм, который определяет политику безопасности. Мне кажется, именно по этому алгоритму мы и должны дальше двигаться. Перед тем, как говорить о безопасности, надо понять, о чем мы говорим, то есть дефиниция – это суть. Вы очень хорошо сказали, что мы говорим о городе. Теперь давайте определимся, о чем мы говорим в городе. Если мы сможем определить некоторое количество достаточно крупных направлений, по которым мы можем ранжировать угрозы и на основании этого ранжирования определить некую политику безопасности, то потом прекрасные специалисты под руководством Марины или в других места смогут положить политику безопасности на конкретный город. И это будет часть смарт-сити, о котором мы говорим. Поэтому первое, о чем, мне кажется, нужно сейчас говорить…

Дмитрий Санатов: Вы знаете, как европеец отвечает на ваш вопрос? Они говорят: город – это не дома, квартиры и улицы, а как минимум, сообщество. Тогда я вам верну вопрос. Когда мы обсуждаем безопасность, может ли сообщество быть единицей?

Петр Кузнецов: Конечно, сообщество может быть единицей, как может быть единицей один человек, здание или объект. Я часто присутствую при обсуждении вопросов безопасности, и в силу того, что вопрос сложный, очень часто бывает уход в болтовню. Очень редко оттуда удается вынести какой-то конструктив, потому что это очень сложная задача, очень многогранная тема. Поэтому я вам как модератору советую – сужайте, иначе мы не дойдем до конца.

Дмитрий Санатов: Важный момент, который отметил Антонио (извините, что я вас пересказываю): есть критические инфраструктуры, внутри них вложено много-много разных блоков, у каждого из этих элементов есть разные особенности – попробуйте их оцифровать. Я занимаюсь этими аспектами и понимаю, что там непочатый край работы. Но как только это будет сделано на каком-то уровне, будет другой уровень детализации и появится возможность говорить в таком сложном ключе. Я вас услышал. В действительности, находясь сейчас на переходном этапе мы вынуждены вводить переходный объект, который поддается обработке наших инструментов обеспечения безопасности. Например, толпа фанатов идет на футбольный матч – ее можно рассматривать как объект и выстраивать соответствующую архитектуру безопасности. Но если возвращаться к тому, что сказал Владимир, мы должны задуматься не о технократических системах, которые работали на экономические индикаторы и в этом смысле опасность – это не индустрия, говорит он другими словами. Он говорит, что мы должны померять здоровье. А здоровье, как я понимаю, – это такое количество данных даже об одном человеке, которое ни один компьютер, который сейчас стоит в продаже, обработать просто не сможет.

Петр Кузнецов: Нет, почему, здоровье – это тоже часть безопасности. Услышьте меня – я говорю следующее: необходимо взвесить угрозы, понять, какие угрозы встают перед городом. Может оказаться, что основная угроза перед городом на самом деле исчисляется в рублях, процентах – здесь абсолютно нет никакой сложности. Может оказаться, что одни из основных угроз безопасности Петербургу сегодня – это транспортная или пожарная. И тогда, собрав совокупность этих угроз и проранжировав их, вы как менеджер сможете дальше принимать решения.

Дмитрий Санатов: Супер, я бы это зафиксировал. Я думаю, к слову «угрозы» мы еще вернемся в конце – они имеют большое значение.

Оксана ЖиронкинаДмитрий в самом начале сказал, что мы пройдемся по разным секторам. Никто не ждет каких-то глобальных обобщений. Вы представляете один сектор, Владимир Кузьмич представляет другой сектор – вы можете в рамках своего сектора рассуждать, что для вас безопасность, какие у вас есть риски, а не абстрактно – какие типы существуют. Если мы пойдем по терминам, то, действительно, никуда уже не придем.

Дмитрий СанатовПетр четко артикулировал проблему перехода к новому терминологическому аппарату. Для того чтобы обсудить эту проблему, у нас слов не хватает…

Оксана Жиронкина: Так бывает со всеми проблемами.

Зинаида Васильева: На правах одного из соорганизаторов внесу маленькие коррективы в модерацию. У нас очень ограничено время, поэтому я предлагаю, Дмитрий, делать обобщения в конце секции и на финальной дискуссии, а не интерпретировать каждого говорящего. У меня также был комментарий, но я не претендую на то, чтобы вмешаться вне очереди.

Антонио Фурджуэле: Я хотел подчеркнуть важность биометрики. Существуют различные способы передачи информации об уникальных свойствах человека, то есть каждый человек обладает уникальными характеристиками, которые можно трансформировать в данные, в информацию – при помощи биометрики. Здесь мы можем говорить о сканах лица, отпечатках пальцев – это огромное количество данных о каждом человеке, которые чрезвычайно важны, потому что каждый из нас является частью общества.

Молли Райт Стинсон: Также нас можно определить по нашим метаданным. Довольно просто определить четыре места, в которых мы бываем чаще всего, то есть нас можно вычислить по этим четырем местам.

Евгений Баки-Бородов: Управление любой системой (а город – очень сложная система) всегда упираются в соотношение прямых и обратных связей, которые образует эта система и которые зависят от нее критическим образом. Мы услышали, что количество информации, которое сегодня вырабатывается и аккумулируется, иногда избыточно для того, чтобы принять решение. Возможности аккумулирования информации сегодня крайне невелики. Но мы говорим о реальных проблемах. Город – не собрание каких-то элементов, а отношение между этими элементами. Вы сказали, что мы должны провести мозговой штурм относительно позитивных предложений. Сейчас управление в нашей стране и городе упирается в одно – крайнюю слабость институциональных связей и институтов. Мне кажется, что сегодня предпочтения, вкусы, политические преференции отдельных людей (субъективный фактор, о котором говорил Стивен) разрушают любое рациональное решение. Можно говорить о том, как должна быть организована система, как построить стройную систему отношений, но все это может быть зачеркнуто решением сити-менеджера или руководителем государства.

Дмитрий Санатов: Если вы помните, третье поколение электронного правительства – то, что сейчас прорабатывается на теоретическом уровне – и слабость институтов признаны, но не у нас, и сделан следующий шаг. А то, с чем сами институты и государство справиться не могут, нужно пересматривать, включая потребителя. В этом направлении реформировали электроэнергетику (я потом дам слово электроэнергетикам) – когда запускали первую реформу, электроэнергетики в начале 2000-х обеспечивали, прежде всего, технологическую надежность. Что у них на повестке сейчас? Начинает включаться Потребитель и сам творить какие-то чудеса в нашей сети – надо бы с ним как-то урегулировать отношения. Часть вообще ушла – Ян Николаевич смеется, потому что он стал независимым поставщиком электроэнергии сегодня. В этой связи развернулся такой социальный аспект – пока мы возились с надежностью, у нас перестроилась вся экономика. Спасибо вам за этот тезис.

Зинаида Васильева: Мне как антропологу хочется начать с того, что я получаю удовольствие от того, как меняется риторика со вчерашнего дня к сегодняшнему в зависимости от того, какую динамику приобретает тот или иной круглый стол. Это говорит о том, что мы, вместо наших трех-пяти разных языков, пытаемся найти некий один и, может быть, даже начинаем друг друга слышать. Но сказать я хотела не об этом. Интересный момент, который в связи с безопасностью кажется важным подчеркнуть опять же в антропологической перспективе – то, что безопасность, особенно после событий 11 сентября, которые были упомянуты, также стала брендом, этикеткой, дискурсом, который позволяет привлекать фонды, принимать решения и ассоциироваться с дискурсом власти. Между тем, понятно, что уровень дискурса безопасности и уровень безопасности как таковой – это несколько разные проблемы, которые стоит разводить так же, как вчера мы в связи со смарт-сити противопоставляли smart (как «умный») и smart-ass (как «умник», «заумный» или «псевдоумный»). Что интересно в этой связи? Security как понятие оказалось полностью узурпировано властным дискурсом. Когда мы говорим о субъективной безопасности человека, мы говорим даже не о safety, мы говорим о privacy. Получается, что security полностью противопоставляется privacy, потому что безопасность как таковая полностью отнята у человека и перенесена во властные структуры и институты. С одной стороны, это закономерно, поскольку государство на то и государство, чтобы обеспечивать безопасность, это одна из его прямых функций. С другой стороны, право на безопасность становится критическим вопросом, и его как канат перетягивает на себя юзер, если он оказывается «смарт», или обычный житель, и институты, которые производят технологические или какие-то другие системы безопасности. Критическим оно становится еще и потому, что мы возвращаемся к вопросу доверия. Государство принципиально не доверяет индивидуумам, а индивидуумы принципиально не доверяют системам, и у них есть на то причины. Маленькая иллюстрация – очень распространенный случай для Петербурга. Многие дворы стремятся поставить решетки и заблокировать пожарные входы на территорию. С точки зрения системной безопасности, эти решетки не могут быть установлены, потому что они препятствуют попаданию на территорию этих дворов машин скорой помощи, пожарных машин и т.д. Но для осуществления ежедневной безопасности для жителей этого двора, безусловно, эти решетки обеспечивают какую-то безопасность. Этот маленький пример иллюстрирует, в какой мере существует напряжение между разными типами безопасности. Возможно, эта проблема является нерешаемой, но в любом случае это конфликтная ситуация, и надо правильно понимать конфликт и право пожарных ломать ворота всякий раз, когда случается пожар.

Дмитрий Санатов: В имеющейся культурной рамке мы не решим этот конфликт.

Зинаида Васильева: Именно поэтому я и говорю, что, поскольку у нас смещаются дискурсы, я имею право ввести свой антропологический дискурс Европейского университета, который, может быть, не призван решать конкретные задачи, а скорее, призван фиксировать те аспекты, которые не всегда осознаются в прикладных сферах.

Дмитрий Санатов: На мой взгляд, ваше выступление было в продолжение того, что было сказано о кризисе институтов, но мне кажется, наша страна не прошла институционалистский кризис, в том числе в экономике мы продолжаем следовать тем вещам, которые во многом считаются устаревшими. Но это уже другая дискуссия.

Александр Холоднов: Изначально Дмитрий просил высказать суждения, исходя из отраслевых взглядов. Я постараюсь быть максимально близким к земле. Мой кейс в том, что я в течение двух лет работал на промышленном предприятии, в отделе, который как раз отвечал за safety, security, environment, промышленную, пожарную, пищевую – за все виды безопасности. К чему я это говорю? К тому, что вопрос обеспечения безопасности в рамках отдельно взятого промышленного предприятия носил системную природу. Слово «системный» сегодня встречалось много раз, и я хотел бы произнести его еще раз и подчеркнуть его важность. Если мы говорим о вопросах безопасности применительно к одной системе, то мы говорим, что хотим не допустить нежелательного события, не важно, какого. Способы недопущения этого нежелательного события одинаковы в любой сфере, чего бы они ни касались, что показывает пример работы в рамках промышленного предприятия. У нас не было ни одного специалиста, который бы отвечал только за экологию, только за пожарную часть или промбезопасность, а остальные бы ни за что не отвечали. Основной тезис – если мы говорим об обеспечении безопасности, недопущении нежелательного события на системном уровне, то мы говорим о том, что эта система должны быть критически управляема. Сегодня мы говорим о рядах данных – это означает, что у нас должно быть огромное количество массивов данных применительно к нашей системе, чтобы мы ее понимали. Пример на пальцах, которым мы всегда пользовались в системе безопасности, охране труда: на один смертельный случай приходится десять случаев с травмами, на каждый случай с травмой приходится десять случаев злостных нарушений охраны труда, на каждый злостный случай нарушений охраны труда приходится десять случаев легких нарушений и небезопасного поведения. Если мы фиксируем весь массив данных по этой пирамиде, то уменьшая количество мельчайших нарушений на нижнем уровне, мы тем самым обеспечиваем предотвращения нежелательного события верхнего уровня. Мы исходим из той логики, что нельзя со 100-процентной вероятностью исключить нежелательное событие, можно лишь сделать так, чтобы оно было наименее вероятным. Для того чтобы оно стало наименее вероятным, мы должны максимальным образом исключить предпосылки этого неблагоприятного события, а это можно технологизировать на системном уровне, изучив опыт промышленных компаний.

Дмитрий Санатов: Другими словами, вы, Александр, говорите о том, что мы начинаем работать с некой неопределенностью и продолжаете то, что было сказано Петром, что мы должны ввести понятие «угрозы». Кстати говоря, Зинаида, в вашем обозначении конфликта разных уровней – общества и персоналии – есть забавный момент. Когда наши партнеры вводят понятие «угрозы», ранжируя значимость угрозы, они используют это понятие (пусть они меня поправят) для разрешения конфликтов, возникающих между разными уровнями.

Зинаида Васильева: Думаю, здесь не стоит забывать, что у западных коллег тоже существуют разные уровни дискуссии, поэтому вы в данном случае адресуетесь к своему уровню дискуссии этой проблемы.

Дмитрий Санатов: Я не понял – меня подрезали сейчас, да? Ну, хорошо, спасибо.

Стивен Пимбертон: Я очень рад, что сегодня во время дискуссии мы снова подняли такой вопрос как доверие. Без доверия невозможно обсуждать такую тему. И я уже упоминал сегодня, что просвещение в принципе появилось благодаря более широкому доступу к книгам. Мой 14-летний сын делал задание по истории, которое было связано с эпохой Просвещения – хотел бы зачитать вам один абзац: «В то время часто получалось так, что церковь и правительство контролировало все, что было сказано или напечатано. Эта практика еще называлась цензорством. Каждый человек, который осмеливался покритиковать церковь и короля или официальных лиц, был лишен права говорить или даже мог быть наказан и отправиться в тюрьму. В большинстве стран были официальные лица, которые постоянно занимались тем, что отслеживали все, что говорили и писали. Деятели Просвещения действовали наоборот. Они были против цензуры и считали, что у каждого человека должна быть свобода выражения собственных мыслей и идей». Я думаю, мы должны поразмыслить, сколько власти предоставлять управленческим структурам. Наверное, нам нужно начать с периода Просвещение 2.0.

Дмитрий Санатов: Мне кажется, что это не в бровь, а в глаз, что называется – абсолютно согласен со сказанным. Но раз меня попросили обобщения делать в конце, тогда я передам слово дальше.

Анна Катханова (преподаватель, СПбГАИЖСиА имени И.Е.Репина): В моем профессиональном секторе есть угрозы, связанные с планированием развития городских территорий и, как следствие, развитием гражданского общества. Такой пример: жители нового спального района, как правило, незнакомы, не знают друг друга (это известная черта городской жизни). Ситуацию со сквером на Ивана Фомина, кто живет в нашем городе, тот знает. Там было пустое место, не супер, но приятная природная особенность – пруд. В одно прекрасное утро жители окружающих домов (это не элитная, а типовая застройка) увидели, что территорию обнесли синим забором. И все люди, которые там жили в домах и квартирах, сплотились. Им три раза удавалось отбить «наезд» на свою территорию. Это результат плохого планирования, неопределенных планов, произвола (когда человек покупает квартиру с видом на море, а потом выясняется, что перед ним будет 400 га застроенной территории) – это угроза сильного свойства. И потом, ты чувствуешь себя идиотом, ведь ты за что-то платил деньги. В общем, тут комплекс угроз и полное отсутствие защищенности.

Дмитрий Санатов: То есть, каждый раз, когда мы работаем с каким-то городским сообществом, факторов гораздо больше, чем видится. В момент, когда мы начинаем оценивать эффективность сделанного шага, вдруг оказывается, что и дом впереди построили, и хотят какой-то скверик застраивать…

Анна Катханова: Люди не любят, когда вторгаются на их территорию.

Дмитрий Санатов: На мой взгляд, вы другими словами повторили то, что говорил предыдущий спикер по поводу доверия. Но я бы хотел подчеркнуть другой важный момент, который вы осветили. У нас не было безопасности на уровне персоналии и на уровне системы – мы всегда работали с безопасностью на уровне системы, поэтому у нас были институты (а тут они не работают), индустрия (а тут она не удовлетворяет человека), городское планирование (и тут выясняется, что данных недостаточно что-либо спрогнозировать или проиллюстрировать). Я хочу сейчас задать вопрос представителям технологической отрасли – компании «Петроэлектросбыт», в которой, казалось бы, все прописано, регламентировано и, вроде бы, понятно, но неопределенность все равно появляется. Как я понимаю, она связана с взаимодействием на уровне потребителя, конкретных людей – у вас оттуда идет большое количество конфликтов. Как вы работаете с этим?

Максим Швецов: Есть такой интересный момент. Наверное, все сталкивались при посещении пунктов «Петроэлектросбыта» с очередями. При это буквально вчера я нашел в социальных сетях фотографию, где рядом с этой очередью стоит терминал оплаты – он без комиссии и очередей все те же самые платежи принимает мгновенно. Но в его сторону никто даже не смотрит. Количество терминалов превышает количество центров оплаты: если терминалов 110, то центров оплаты – 83. По количеству платежей терминалами пользуется порядка 2% – столько платежей проходит через терминалы. Никакого роста не наблюдается – он примерно совпадает с общим ростом выручки или количества платежей, которые проходят через нашу компанию. Буквально на прошлой неделе мы проводили маркетинговую акцию. Мы наняли промоутеров, обучили их, и они за руку подводили клиентов из очереди к терминалу. Мы специально выбрали пиковое время – стоит очередь, подходит промоутер (у него логотип на одежде – понятно, что это не реклама), за руку подводит человека к банкомату, объясняет, показывает – смотрите, это не сложно: вставил квитанцию, терминал зафиксировал сумму, засунули деньги и все. У самых удачливых промоутеров соглашались совершить платеж 50%, а в основном – двое-трое из десяти. Это средний показатель, независимо от района, времени суток, дня недели. Почему-то нет доверия. Хотя если сравнить количество платежей, совершенных за мобильную связь через кассу и терминал, то оно совпадает. То есть, человек приходит, дает десять квитанций в кассу, совершает платежи, потом поворачивается, подходит к терминалу и платит за мобильный телефон. Как это объяснить, я не знаю. Нельзя сказать, что эти люди не владеют современными технологиями. Порядка двух лет назад у нас открылась возможность онлайн оплаты через сайт – там наблюдается взрывной рост, в четыре раза за год. Уже 10% платежей мы принимаем через сайт. Я не знаю ни одного случая, когда что-то произошло, если человек заплатил через терминал, но полно случаев, когда происходит кража личных данных при оплате банковской картой по интернету.

Дмитрий Санатов: Что вам говорит коллега? Он говорит, смарт-сити вы собрались делать, да, датчики поставить... [смех в зале] У нас население живет где-то в другом месте, где эти датчики не нужны. Спасибо вам за заявление. Это не претензия к нселению, вы же понимаете.

Максим Швецов: Это вопрос – мы не знаем, что с этим делать.

Дмитрий Санатов: Кто-то из спикеров говорил о культурной политике...

Из зала: Учите. Поставьте в метро.

Дмитрий Санатов: Вам говорят: есть технические решения, есть решения культурного свойства и т.д.

Максим Швецов: Мы выясняли, как с этой проблемой боролся «Сбербанк». Они просто запретили принимать платежи через кассу. Потом стали их принимать, но ввели за них комиссию, а в терминалах не вводили. То есть, принудительно. Плюс, у них практически постоянно во всех отделениях дежурит сотрудник, которому все равно надо платить деньги, и который вводит данные за человека в терминале.

Дмитрий Санатов: Есть ли у кого-то что добавить?

Наталия Волкова (исследователь, «Цифровой город»): Я бы хотела добавить такую вещь. Мы занимались исследованием региональных городов для Московского урбанистического форума. Есть одна особенность. Когда мы говорим о данных про город – на очень большом масштабе это очень часто данные регионального уровня и очень редко и небольшое количество данных муниципального уровня. У каждого набора есть особенность – сколько там будет недостоверных данных. Чем ниже будет этот уровень данных, тем большую достоверность мы получим на суммарных данных. Это имеет прямое отношение к безопасности. Если мы говорим о безопасности, то мы должны говорить и том, что у нас достоверные или недостоверные данные. Второе, что я хотела бы сказать, – это инфраструктура и оценка ее работы. Большинство данных о городах – это данные о количестве инфраструктуры: сколько площади жилья построено, сколько сетей проложено (во всяком случае то, что лежит в открытом доступе). Значительно меньше данных по интенсивности использования инфраструктуры. От того, как это мониторится, зависит, как мы можем оценить угрозы для инфраструктуры в будущем. Если говорить об информационном обществе и его развитие в городах, то развитие информационного общества и социальных идей способствует более равномерному распространению информации и в какой-то степени большей социальной устойчивости, потому что люди могут децентрализованно обмениваться информацией, а это то, о чем говорили в начале.

Дмитрий Санатов: В smart security есть такое понятие «ранговая сеть», обеспечивающая обмен между разными сетями.

Наталия Волкова: Да, да, да. Культура информационного обмена, культурный обмен в интернете, информационная чистота будут способствовать развитию безопасности.

Елена Польщина: Мне кажется, смарт-технологии и смарт-город дают предпосылки для изменения отношения к безопасности. Я готова поспорить с предыдущим оратором – если применять структуру отношения к безопасности в компаниях, которые связаны с пожарной безопасностью, охраной труда и т.д. и ровно такими же методами перекладывать на государство и на жизнь людей в городе, то это будет похоже на гетто, город запретов, потому что все наши стандарты по охране труда чаще всего говорят о том, что делать нельзя. Причем делать нельзя в категоричной форме – нельзя это и это. Мне кажется, смарт-технологии – э то не о «городе-нельзя», а о «городе-можно», но с предупреждением об угрозе (тяжело это слово произносить). Возможна потеря – ты можешь потерять здоровье, деньги. Это какое-то предупреждение, если ты будешь действовать в таком месте, ты можешь быть вынужденным от чего-то отказаться, поэтому здесь, мне кажется, имеет смысл говорить о постепенной адаптации к новым формам безопасности. Взять человека, который боится спускаться в метро (не знаю, есть такие, наверное, есть) – лет 50 назад какую-то бабушку перевозили из деревни и ей было страшно, а сейчас уже не страшно. И сейчас такой момент, когда постепенно, не спеша, с течением времени адаптация к новым формам безопасности стала реальностью. Но это не о запретах, а о том, что делать это не страшно.

Марина Сухорукова: Спасибо за фразу, что это не «город-нельзя», а «город-можно». Это поразительно. Эту фразу надо всем запомнить и, возможно, сделать ее эпиграфом к нашему следующему мероприятию. Я хотела предложить эвристический ход. Мы поняли сейчас, что «безопасность» трактуется бесконечно много раз, бесконечным количеством вариантов. Мне это напомнило случай с понятием «информация». Именно когда поняли, что «информация» трактуется всеми специалистами по-разному, тогда было предложено понятие «информации» причислить к категориям. Если мы сейчас поймем, что понятие «безопасности» – это категория выше уровнем, это будет шаг, как сказала Зинаида, к выработке некоего общего языка для разных категорий специалистов.

Владимир Линов: Я бы хотел сказать, что противостояние личности и государства настолько фундаментально, что преодолеть его и достигнуть доверия не удастся никогда. Но, по-моему, только что прозвучали очень важные слова: «город-можно», «информированность», «информация». Мне кажется, это некое ключевое слов или выражение, которое для меня проявилось – информированность населения может привести к тому, что это население будет поступать более разумно и обеспечивать свою и чужую безопасность. Это реальный путь, мне кажется, потому что все дискуссии на тему, кого защитит государство, сводится к вопросу о личном оружии. Это бесконечная дискуссия, которая показывает, что не может быть полного доверия ни с той, ни с другой стороны. А вот путь организации информирования населения – более реален.

Руслан Ашхамахов (разработчик, «Градотека»): Я бы хотел посмотреть на проблему с более структурной стороны – чикагской социологической школы и позиции Макса Вебера. Все-таки проблему безопасности и проблемы других секций, которые были сегодня и вчера, нужно рассматривать системно с точки зрения социологии города. Для России эта проблема совершенно исключительная – не такая, как для наших американских коллег. У нас проблема не то чтобы серьезнее, но немного другого модуса. И здесь важнее говорить об угрозах, чем о безопасности. Угрозы есть, с одной стороны, реального сектора, который нужно вычислять – в больших городах они одного характера, а в маленьких – совершенно другого. С другой стороны, есть политика, которая диктует свои угрозы, которые нужны для современной политической повестки дня. Это может быть и терроризм в том числе. Как говорил наш замечательный философ Александр Пятигорский, проблема терроризма – это не проблема логики террориста, а логики того, кто видит себя убитым, то есть жертвы терроризма. Эту проблему как реально угрожающую сообществу рассматривать нельзя. В некоторых маленьких городах – это, скорее, экономическая проблема для муниципалитета и проблема личной безопасности для отдельного жителя. В России отсутствует понятие «коллективной безопасности». Это проблема культуры, которую нам нужно поднимать, в том числе благодаря городским и муниципальным институтам.

Оксана Жиронкина: Я выполню ту функцию мостика, о которой сказала Марина, обращусь к Максиму Швецову и скажу, что, может быть, следующий раз вам стоит нанять не промоутеров, а антропологов. Они не будут никого водить за руку, но, возможно, объяснят, почему люди не подходят к банкоматам, а стоят в очереди, и как сделать так, чтобы они сами туда пошли. Возможно, у них даже есть исследования, и банки к ним уже обращались, и они знают ответ уже сейчас.

Дмитрий Санатов: Главное, чтобы не получился какой-то совсем необычный вариант решения проблемы... Коллеги, на мой взгляд, мы провели очень неплохое обсуждение. И я сейчас попробую резюмировать основные аспекты, которые, так или иначе, прозвучали от нескольких спикеров. Первое, к чему вы склонялись говорить в начале, – это культурные проблемы, связанные, может быть, с переходом к новому технологическому укладу, может быть, к новой экономике, может быть, с другими проблемами, например, обеспечения защиты здоровья населения. Выясняется, что те культурные нормы, которые у нас были раньше, не позволяют нам даже обсуждать проблемы – у нас слов не хватает, чтобы обсуждать те проблемы, которые встают перед нами. Второй момент, который мы не успели здесь обсудить (хотя обсуждали, конечно же, город, и вообще-то должны были выйти на темы безопасности для города) – для того чтобы говорить дальше, нам нужен принципиально иной уровень детализации, другие измерения, другие ряды данных. Я хотел спросить у градостроителей, но не успел: нужно ли в связи с этим введение нового объекта управления, планирования? Буквально вчера у нас было обсуждение в НИПИГенпалана по модели экономики Москвы в будущем. Что нам сказали градостроители, ваши коллеги? Выясняется, что у нас ряд объектов внесистемные – не улицы, не дома, не районы, не микрорайоны, а ландшафт, например. Понятие «ландшафта» в градостроительстве есть, но в управленческом дискурсе оно вообще не используется. Сообщества – все говорим о них, а в системе управления они не появились. На уровне обосновывающих материалов для градостроительной документации, вроде бы, есть, а на уровне управленца ничего похожего нет. В связи с этим обеспечить безопасность сообщества или системы в масштабе ландшафта невозможно. Третий момент, который затронул сначала Петр, потом – последний спикер – по поводу угроз. Нужно, конечно же, говорить не столько о безопасности, сколько об угрозах (я понимаю, что эту идею взяли из той литературы, которая обширна за рубежом). Более того, обсуждение термина «угроза» важно тем, что наводит нас на проблему управления рисками, то есть, в действительности мы управляем не какой-то конкретной определенностью, физическим состоянием системы, а вводим понятие риска. Как только мы ввели «угрозу», мы должны понимать «риск». Мы все читаем иностранные книжки и знаем, что там только risk management нескольких уровней, есть government risk – ничего подобного у нас в системе управления даже рядом не стоит. Объясните чиновнику, что такое управление риском – он на это скажет: норматив соблюден или не соблюден. Вот и весь риск. Если не соблюден, риск высоко вероятен. Четвертый момент, на который вы обратили внимание (это ни разу не артикулировалось, но, на мой взгляд, прозвучало в выступлениях) – это технологический аспект обеспечения безопасности. Первое выступление было о том, что нужно отталкиваться от обеспечения здоровья человека, общества и т.д. Интуитивно мы понимаем, что это генеральный тренд и начинаем отбрасывать все, что связано с технологией, оцифровкой и т.д. Мы видим это на примере «Петроэлектросбыта», когда население просто не воспринимает, не видит этого цифрового слоя: слушайте, чего вы нас заставляете в эти кнопки тыкать. Вам еще «Сбербанк» доложит, какие у них провалы в платежах. «Ростелеком» стал рассылать платежки не в ящик, а в электронный ящик – я плачу, но как это делают пенсионеры, я даже не знаю. Не уверен, что у всех даже компьютер есть, к сожалению. Это очень сложная проблема, и вы на нее обратили внимание. Наши иностранные партнеры уже много раз обращали внимание: в связи со здоровьем надо что-то детализировать, считать – они указывают, что у них работа над этим уже идет, она у них развернута и, не побоюсь этого слова, она у них развернута во многом как дисциплина. Оцифровка здоровья, отдельных сообществ – есть такая работа, есть тренд. Главное для нас, ориентируясь, на новое, не отторгнуть важные технологические аспекты. Пятый момент тоже очень ярко звучал – о кризисе институтов и конфликте государства и личности. В действительности мы фиксируем все же, что в других странах где-то в отдельных аспектах переход происходит. Он состоит в том, что мы уходим от контроля и переходим к управлению. Контроль – это в том числе правила, нормы, запреты, ограничения и т.д. А управление – это когда мы строим систему договоренностей. В этой связи нам очень важно, что этот тренд есть и он зафиксирован. Он зафиксирован в негативном ключе, а его, с вашего позволения, перевел в позитивный. Электронное правительство – об этом еще много дискуссий, оно еще только в книгах, точнее, оно только-только завершает демонстрационный этап и фактически существует всего пару лет в практике применения на уровне отдельных разработок законов совместно с населением. Эти аспекты уже присутствуют. Поднята проблема, связанная с информированностью – видимо, это не информированность, когда мы вешаем постеры, используем рекламу, собираем людей на фокус-группы, проводим для них семинары. Видимо, вы имели в виду информированность, когда люди вовлечены в процесс проектирования, разработки и управления городской системой. Это, конечно же, совсем другой уровень обсуждения проблем безопасности. И последний момент, который хотелось отметить, это уже мой вывод. Здесь собралась довольно разнородная группа, и вы набросали очень много разных аспектов, проблем, в том числе и социального характера. Так и напрашивается – должен быть сформирован некий dashboard этих проблем. Зачем нужна панель управления в автомобиле? Туда выведены основные приборы, чтобы можно было управлять системой – автомобилем. Мы же не знаем, какая температура выхлопных газов в трубе – нам это просто не нужно. Мы не знаем, сколько конкретно масла в двигателе – мы знаем, есть оно или нет. У нас есть ограниченный набор параметров. При этом мы понимаем, что многого из-за этих параметров мы не видим. Напрашивается, что dashboard социальных проблем должен быть сформирован. Более того, я вам скажу, что в институтах России над этим уже работают. Здесь важно соединить возможности, компетенции западных коллег и ваши. Может быть, Европейский университет станет точкой сборки такого dashboard, который будет автоматически вводить новые объекты, новые понятия в инструментарий управленца. Чиновник же действует из проектно-сметной логики, у него другой нет. В связи с этим как только появляются видимые объекты, а не разговоры. Здесь несколько раз проскочило слово «болтовня» – это понятно, потому что мы с вами проведем мероприятие, можем составить заключение, дальше опять соберемся, немножко скорректируем свое видение, но мы собираемся не так часто, страна у нас большая. Каждый раз у нас должен появляться конкретный объект, который может работать, – очень отрадно слышать, что здесь указание на это прозвучало. Вы выложили проблемы – осталось их зафиксировать, попробовать связать. Всем большое спасибо. Я надеюсь, я не сильно утомил всех своим хриплым голосом и многословием. На мой взгляд, круглый стол у нас получился. Спасибо.

[аплодисменты]

итоговая дискуссия

Диана Вест: Как я понимаю, все устали – суббота, и все хотят вернуться домой к обычной жизни и отдохнуть. Но все же мы благодарны вам за присутствие и поддержку, за очень интересную дискуссию и темы, которые были озвучены здесь. Я сразу хотела бы сказать, что это мероприятие будет не последним, что это оно первое в серии мероприятий различных форматов, которые мы надеемся совместно провести. Поэтому нам очень важно, что вы думаете, какие темы считаете актуальными, чтобы мы могли учесть ваше мнение в планировании наших событий. Так что, пожалуйста, не стесняйтесь, если у вас есть какие-то идеи, темы или какие-то особенно актуальные вопросы для ваших бизнесов и исследований, мы все это хотим услышать.

Марина Сухорукова: Я бы хотела добавить, что это даже, наверное, обязанность – продолжить, потому что мы в какой-то степени достаточно смело пошли на этот шаг для того, чтобы объединить на одной площадке и, скажем так, технократически мыслящих людей, и антропологически мыслящих людей. И наверное, это, действительно, наша некоторая обязанность и, возможно, даже внутренний долг – продолжить это и довести до каких-то более или менее ощутимых решений. Я буду озвучивать предложения в течение нашей дискуссии.

Диана Вест: Я бы хотела сделать еще маленькое дополнение. Уже несколько раз упоминались социологи и антропологи. Но я хотела бы еще раз напомнить, что сейчас есть такое актуальное направление, которое только-только начинает появляться в России – собственно это то, чем мы здесь занимаемся, это исследования науки и технологий, то есть то, что называется Science and Technology Studies (STS). STS включает в себя вопросы и антропологии, и социологии, и истории, и философии, и в то же время STS рассматривает технику и ее влияние на среду и т.п. Так что, такое направление в науке уже существует, и в какой-то степени мы его здесь пытаемся развивать. У нас сегодня появилось много различных идей на тему мобильности и безопасности. Действительно, эти темы соединяют различные вопросы, но я хотела бы вернуться к более банальному и показать вам один клип, который, может быть, стимулирует нашу дискуссию, потому что наша общая тема Smart in the City – означает «быть умным в городе». Я вам быстро его покажу, он небольшой, и может быть, он спровоцирует другое направление дискуссии.

Диана Вест: Я показала этот клип к тому, что существует целый ряд сложных идей и проблем, но иногда бывают простые решения – в данном случае этот клип имеет отношение и к мобильности, и к безопасности. (в развлекательной форме). И в значительной степени, мне кажется, те проекты, которые мы вчера видели в Университете ИТМО, тоже отражают такой род активности, то есть когда что-то происходит не сверху, а снизу.

Марина Сухорукова: Я хочу заострить внимание, что это решение появилось на пересечении зоны технологии и зоны эмоциональной, игровой сферы – того, что относится к повседневной жизни человека, к тому, как он себя чувствует. Мне кажется, что здесь может родиться бесконечное количество идей, если мы будем в этом направлении развивать нашу деятельность.

Стивен Пимбертон: Мне хотелось бы еще раз подчеркнуть значение технологий, которые созданы для людей. Например, в Амстердаме обнаружили, что люди тоже не хотят ждать на красном свете светофора. Достаточно было поставить часы, чтобы они видели, сколько им осталось ждать, и большинство людей спокойно ожидали зеленого света. Также обнаружили, что люди не хотят ждать в лифтах, и там установили зеркала, и все – проблема была решена.

Ильяс Тугушев (младший научный сотрудник, Центр STS ЕУСПб): У меня уточняющий вопрос: была ли эта технология где-то апробирована? Мне кажется важным то, что здесь играет музыка. В реальной жизни, когда вы будете стоять на переходе, а на светофоре будет прыгать чувак, не будет никакой музыки, которая задает ситуацию.

Марина Сухорукова: Нет, там играет музыка. Насколько я помню, это было сделано (не помню, в какой стране) – мы тоже с большим удовольствием смотрели этот ролик со студентами. Там играет музыка, это происходит как эксперимент – просто нужно думать, чтобы этот сервис довести до реальной ситуации.

Наталия Волкова: Мне кажется, что в ситуации с этим роликом есть интересная вещь. Мы всегда думаем, что город рационален, и те, кто пользуется городскими услугами, будут рациональны. Ролик делает акцент на том, что люди и решения, которые они принимают, абсолютно не рациональны.

Владимир Линов: Я бы хотел несколько шире высказаться по этому поводу. Мы видим пример некой пропаганды, просветительства, и это тема, к которой мы сегодня пришли, вроде бы, довольно единодушно. Очень важно для изменения ситуации просвещение на всех уровнях – и населения, и администрации, – то есть пропаганда решений через эмоциональное восприятие. Я думаю, здесь обращение не к бессознательному, а вполне сознательному поведению. Просто это эмоциональное состояние переходит во вполне рациональное поведение – люди прекрасно понимают, для чего им это показано. Что важно? То, что в этом участвуют люди, они могут зайти в этот бокс – и это очень быстро им становится понятно, тем, кто идет по улице, – на светофоре будет их личный танец. Это тоже очень важно – такое задействование личности. И вообще говоря, форма информационных боксов – очень распространенная, скажем, в области архитектуры и строительства. Во многих городах, где строится какой-то объект, особенно уникальный, придумывают, как сделать информацию привлекательной. Последнее, что я видел, например, в Гамбурге, где строится филармония, – информационный бокс, из которого торчат трубы, где можно послушать классическую, джазовую или рок-музыку. Выдумка, в данном случае дизайнеров, или шире – каких-то других специалистов – может быть очень привлекательна для людей, самые разные формы привлечения внимания к проблеме, просвещение, включая формы партисипации, то есть непосредственного участия населения в принятии каких-то решений, вплоть до реального строительства даже своими руками, участия детей, что очень важно, в процессе развития города в самых разных аспектах. В том же Гамбурге я видел, как в районе новостроек для 4-летних детей организовывана экспериментальная строительная площадка, где они в касках, резиновых сапогах клали кирпичи с реальным раствором, и им помогали поднять каждый кирпич, потому что это было тяжело. То есть, вовлечение населения – чрезвычайно важный элемент, где, наверное, сойдутся и антропологи, и другие специалисты. Следующим по важности, с моей точки зрения, может быть содействие самоорганизации населения. Довольно часто говорят, что есть некоторые понятия, наподобие соседства в США, которые не зафиксированы жестко в нормативной литературе. О них говорят, но они как бы не существуют официально. Совершенно не важно во многих случаях, существует ли какое-то официальное одобрение со стороны государства, как мы привыкли, или не существует. Важно, что это существует в реальности в отношениях между людьми. Проблема самоорганизации людей в городе, мне кажется стоит второй по важности после просвещения. И третье – я хотел бы назвать со своей колокольни одну проблему, которая очень важна для Петербурга, помимо высоты зданий и здоровья населения, которые вне конкуренции. Я не знаю, как ее трансформировать в связи с темой сегодняшнего обсуждения. Это проблема реконструкции старых промышленных территорий, которые в Петербурге, наверное, в единственном городе в мире, присутствует в таких объемах. Это реальная проблема, на которой отражаются и сплетаются все остальные городские проблемы – и проблемы транспорта и передвижения, потому что во многом у нас исторический центр оторван от спальных районов и пригородов огромной промышленной зоной. Это очень сильно усугубляет трафик, то есть движение транспорта чрезвычайно затруднено этим обстоятельством (есть и другие причины, конечно). Это позволило бы приблизить людей к месту труда, что имеет очень большие социальные последствия. Это позволило бы создавать какие-то зеленые пояса вокруг центра, потому что зелени не хватает. То есть, многие реальные градостроительные проблемы могли бы решаться на территории заброшенного ныне промышленного пояса. К этом нужно подходить со стороны разных дисциплин.

Диана Вест: Было озвучено очень много тем. Сначала вы больше говорили о контроле – способе ненавязчиво контролировать. Это не столько «умная» система, сколько способ системы контролировать человека.

Владимир Линов: Не контролировать – вовлекать.

Диана Вест: Хорошо, вовлекать.

Марина Сухорукова: Как это было с роботом сейчас.

Диана Вест: Именно. Еще обозначились темы содействия, самоорганизации – и это уже другое направление, но его, конечно, обязательно нужно обсуждать.

Зинаида Васильева: Я в значительной степени пойду по следам вашего выступления, но немножко на другом языке. Мне кажется, очень важная мысль, которую иллюстрирует этот ролик, – это то, что не всегда усложнение технической системы приводит к повышению ее эффективности. Зачастую очень простые решения приближают систему к пользователю и в результате оказываются эффективнее. Здесь мы видим еще очень важный сдвиг в парадигме. Доверие к калькуляциям и к постоянно усложняющейся системе характерно для рациональной парадигмы, нового и технократического государства. Неэффективность государства, которую мы наблюдаем сейчас не только в России, но и во всем мире, на «глобальном Севере», приводит к тому, что все больше и больше наблюдается самоорганизации, потому что она проявляется там, где большие системы дают бреши и не срабатывают, где люди вынуждены оказываться хитрыми, изворотливыми и решать свои проблемы доступными им способами. В результате они начинают организовывать семейные детские сады, потому что их не хватает, оказывать друг другу какую-то помощь. Разные формы этой помощи, по сути дела, являются низовыми самоорганизующимися структурами. Моя идея в том, что происходит смещение глобальной парадигмы от технократической, калькулирующей в сторону парадигмы, более доверяющей человеку, потому что здесь, безусловно, идет делегирование власти и доверия человеку. Другое дело, что есть и внутреннее напряжение.

Марина Сухорукова: Мне сразу хотелось бы дополнить то, что сказала Зинаида. Сейчас в глобальном плане происходит абсолютно такая же вещь. Я расскажу вам кейс и предложу подумать, что общего между тем, что я сказала, и что сказала Зинаида. Речь идет об отходе от группового туризма и переходе к индивидуальному туризму, невероятной популярности прямых связей людей, которые останавливаются не в отелях, а конкретно у кого-то, сервисов, которые предлагают местные, локальные экскурсии, без каких-то официальных вещей. Это коррелирует с метаисториями об эволюции систем. Когда система становится очень большой, она в какой-то момент перестает быть эффективной и плодит мелкие отростки. Это подобно биотехноэволюции, о которой Лем сказал почти 50 лет назад. Если мы будем держать в голове эту картинку, то будем больше понимать, откуда берутся эти тренды, и каким будет следующий шаг в развитии.

Молли Райт Стинсон: В отношении каждого «умного города» можно говорить об «умной» составляющей этих городов. Имеются в виду новые разработки или использование старых промышленных территорий, но может получится так, что эта «умная» часть окажется очень далекой от людей, которые будут жить и работать в этом городе. Людям может быть сложно добраться до каких-то «умных» объектов. Тогда возникает противоречие, потому что люди по факту окажутся не вовлеченными в новые разработки, новые «умные» процессы и объекты. Может получится так, что «умные города» будут воспроизводить уже имеющееся неравенство. Например, в Филадельфии были построены замечательные современные здания на территории бывшей базы ВМС. Но они находились далеко, и рабочим по-прежнему нужно было туда ехать. Тем самым мы порождали разницу между социальными слоями, несмотря на то, что мы так стремились разработать «умный город», который продвигал бы общность идей, сотворчество и т.д. Этого не получилось. Что касается танцующего красного светофора на видео, такая разработка находится на стыке пиара и дизайна взаимодействия. Это очень интересные сферы – и та, и другая. Я сама работала в сфере дизайна взаимодействия несколько лет. Но здесь возникает вопрос. Что произойдет, если мы уберем информационную будку, этот черный ящик? Изменится ли поведение людей? Надолго ли хватит эффекта от подобной акции? И вообще могут ли подобные игровые технологии повлиять на поведение людей в «умных городах»? Я думаю, что люди, которые занимаются городским планированием, должны принимать реальное участие в разработке «умных городов», как они это делали в 1960-е годы, когда, действительно, были значительные сдвиги.

Диана Вест: Важный момент – вопрос дизайна как метода безопасности очень часто используется, например, в хирургических технологиях. Был проведен такой анализ – сколько было со стороны хирурга ошибок из-за того, что он схватил не тот шланг или инструмент. Когда инструменты были кодирована самым элементарным способом – один шланг был желтым, другой был красным или один был справа, а другой был слева – число ошибок очень сильно сократилось. Я не помню точно статистику, но разница была огромная. Вопрос в том, что мы можем кодировать на каком-то элементарном уровне в городе, чтобы ошибки были просто недопустимыми.

Наталия Волкова: Мне бы хотелось сказать об еще одной теме – она присутствует и в этом ролике. Когда мы говорим об «умном городе», об ускоряющихся процессах, мы говорим о проблеме времени, о том, как ускорение информации дробит отрезки времени, которым мы управляем, на более мелкие кусочки. Когда мы говорим об управление информационным городом, в конечном итоге мы приходим к понятию данных в режиме реального времени, где мельчайшие дробные кусочки выстраиваются в единый непрерывный поток. Это связано со всеми процессами, о которых мы говорим применительно к городу, их эволюцией – как они перетекают друг в друга, как они связаны во временных срезах. Мне кажется, это очень важно.

Диана Вест: Вы хотите сказать, что идея реального времени нацелена больше на пользователя?

Наталия Волкова: Она не просто нацелена на пользователя. Когда мы говорим об «умном городе», мы говорим, прежде всего, о городе, в котором не какие-то новые процессы происходят, а они структурируется, прежде всего, за счет временных отрезков, мельчайших циклов.

Марина Сухорукова: Это вопрос, скорее, технологический. Я добавлю и, наверное, могу начать подводить итоги, чтобы толкнуть вперед наш диалог. Все проблемы, о которых я слышу на разных площадках, которые артикулируются и урбанистами, и сити-менеджерами, и кем угодно – что нет системного подхода, прошу прощения за такой термин. Все время речь идет о том, что кто-то что-то упускает – гуманитарии упускают одно, технари упускают другое, те, кто занимается электрическими счетчиками, еще что-то упускают. Все время по большому счету речь идет о некомпетентности какой-то конкретной профессии или учреждения. Безусловно, нужно объединяться и создавать такие механизмы, при которых принятие решений, экспертная оценка будут осуществляться исключительно в междисциплинарном поле, потому что невозможно уместить в голове и тот, и другой ракурс, рассмотреть все комплексно, если ты находишься во внутрицеховом дискурсе и уверен, что твой дискурс самый правильный и ведет к правильным решениям. Мне кажется, нам в дальнейшем нужно придерживаться такого тренда.

Владимир Линов: Мне кажется, очень важно то, что вы сейчас сказали. Я считаю, что есть площадка, на которой может быть осуществлен мультидисциплинарный подход – это разработка Генерального плана города, которая сейчас только-только начинается. Он будет разрабатываться несколько лет. Идет подготовительный период. Потом будет разрабатываться некая концепция. Это довольно редкий момент, потому что со времени принятия предыдущего Генплана прошло уже десять лет. В этот момент можно реально заявить самые разные команды, прежде всего, в Комитете по градостроительству, потому что там очень важны и команды социологов, и приородоохранные, и мелкий и крупный бизнес, которые могут высказать свое мнение. Мне кажется, это то, на что стоит обратить внимание.

Марина Сухорукова: То есть, начнем с малого – Генплана Петербурга…

Зинаида Васильева: У меня предложение по поводу финального разговора. Поскольку наше мероприятие является в значительной степени экспериментальным, мы собрали разные аудитории, и мы еще в размышлениях, в какую сторону нам двигаться, хотя мы планируем продолжить и сделать серию мероприятий, то, может быть, если у практиков или экспертов есть какие-то вопросы и пожелания к формату аналогичного мероприятия в будущем, то мы с удовольствием записали бы эти предложения для того, чтобы их учесть в нашей дальнейшей работе.

Оксана Жиронкина: Я думаю, может быть, стоит не только использовать комплексный подход, но и учитывать уровни. То, что мы увидели в ролике, наверное, применимо в том случае, когда взаимодействие происходит с конкретными пользователями, конкретными людьми. Дмитрий обещал дать слово Яну Абубакирову по поводу безопасности… Я не думаю, что такого рода вещи можно использовать на каком-то системном уровне. Здесь не зря написано safety, и вряд ли это возможно на уровне security. Я предлагаю говорить не только о комплексном подходе, а об уровнях изучения, исследования, анализа.

Ян Абубакиров: Хочу добавить следующее. Системный подход к проблеме – это здорово. Однако, используя очень широкую команду в создании чего-либо, вы, как правило, получаете картинку не одного человека, а нескольких. На мой взгляд, самым правильным подходом, особенно в том мире, в котором мы находимся (его можно охарактеризовать хаосом), – это экспериментирование. Сегодня проходило несколько кейсов как с хорошим результатом, так и – я не стал бы говорить, с отрицательным, скорее, требующим размышлений. Видно, что и у нас в России, и в мире очень много экспериментируют и пытаются найти решения, используя небольшие эксперименты. Даже реновация или проект базы ВМС в Филадельфии – это небольшой эксперимент, который закончился не совсем так, как ожидалось. Пытаясь посмотреть, что было сделано так или где-то что-то упустили, мы можем нащупать правильную тропинку, ведущую к «светлому» городу. Как в старой пословице – попытка учиться не только на своих ошибках, но и на том, что у кого получалось и не совсем получалось.

Молли Райт Стинсон: Я бы хотела подчеркнуть, что проект базы ВМС в Филадельфии – это проект IBM, который был представлен в рамках саммита «Более умные города» в 2012 году. Вскоре, через два года, к 2014 году стало понятно, что это был промоушн и ничего более.

Стивен Пимбертон: Очень здорово, что мы снова затронули человеческий фактор. И я думаю, что на следующих мероприятиях этой серии нужно будет к человеческому фактору возвращаться снова и снова, потому что он чрезвычайно важен. Я вспомнил пример, который вы привели, что люди не хотят платить в терминалах. Я думаю, что очень часто мы автоматизируем что-то для того, чтобы предоставить какие-то преимущества правительству или компаниям, в то время как мы должны это делать для того, чтобы преимущества получали конечные пользователи. Если пользователи видят реальные преимущества для себя, то они будут пользоваться результатами автоматизации. В частности, например, в Амстердаме и Лондоне, если вы платите в терминале за общественный транспорт, то ваша поездка выходит дешевле, чем если бы вы платили в самом автобусе или трамвае. Люди видят реальные преимущества и пользуются подобными терминалами. Еще один пример из Голландии. Там есть деревня, в которой люди контролируют потребление электроэнергии. У них есть свои станции по выработке электроэнергии. В центре у них есть светофор – если горит зеленый, значит, они потребляют энергию, производимую внутри, если красный – значит, они экспортируют энергоресурсы, им не хватает электричества, вырабатываемого своими мощностями. Люди смотрят, какой свет горит, если горит зеленая лампочка, значит, можно постирать белье в стиральной машине.

Максим Швецов: В принципе мысль правильная. Наши коллеги из «Сбербанка» примерно так и сделали, но они ввели не дополнительные преимущества, а штрафные санкции для тех, кто не пользуется терминалом, то есть дополнительную комиссию. Возможно, мы к этому тоже придем.

Диана Вест: Это метод кнута или пряника.

Марина Сухорукова: Я хочу вернуться к предложению Зинаиды, чтобы мы конкретизировали наш разговор с разных сторон на предмет того, какие требования, пожелания к дальнейшему направлению нашего движения существуют у разных специалистов – кто готов высказать? Что бы хотелось видеть?

Наталия Волкова: Если говорить о человеческом факторе, было бы интересно говорить не только о том, что такое смарт-сити, но и о том, как именно введение смарт-технологий влияет на развитие человеческого потенциала и социума – в чем оно влияет положительно, а в чем – отрицательно. Есть такое предположение – я не видела, чтобы оно где-то было доказано, – что социальные сети развивают горизонтальные связи, но не способствуют созданию вертикальных социальных лифтов. Они способствуют интеграции на одном уровне и этим самым в какой-то степени создают сословные сообщества. Нужно говорить и об отрицательных чертах процесса, и о том, как он влияет на развитие городов и в России, и за рубежом.

Оксана Жиронкина: Я благодарна Максиму Швецову за то, что он пришел и озвучил то, о чем мы с ним говорили по телефону, предварительно обсуждая этот формат. И хотелось бы от других компаний – к сожалению, здесь нет ни «Водоканала», ни «Теплосетей» – тоже услышать кейсы, те проблемы, которые интересны антропологам. Я и как антрополог, и как юзер посмотрела на эту проблему и подумала, что я ведь тоже не плачу через терминалы. Это интересно, это то, что нас сближает в том плане, что мы можем на эту проблему посмотреть вместе. Если появятся кейсы из других компаний, из других секторов, это будет очень интересно. Спасибо Максиму.

Марина Сухорукова: Правильно ли я понимаю, что одно из предложений, которое здесь неявно прозвучало, – это набирать конкретные кейсы, которые относятся к Санкт-Петербургу, которые мы можем пережить как обычные пользователи и двигаться по ним – и это будет одним из направлений нашего движения. Я хочу сказать, что я слышала такой кейс о «Водоканале», и я за них скажу, если можно. История такая. Когда речь шла о безопасности (я хотела сказать об этом еще тогда, когда мы обсуждали тему безопасности) в какой-то момент вдруг все поняли, что «Водоканал» является одной из самых уязвимых точек в городской инфраструктуре, потому что достаточно грамотно внедриться в их систему, которая однородна, и которая монополизировала очень много составляющих нашей повседневной жизни, и все – будет коллапс. Мне рассказали это в связи с тем, что, к сожалению, когда происходит планирование системы, то у тех же военных есть методы анализа системы с точки зрения угроз. Кто может добавить что-нибудь на эту тему?

Юрий Басилов (ассоциированный научный сотрудник, ЕУСПб): Мне было очень интересно, и я хотел бы поблагодарить организаторов. Очень важная тематика и важен, прежде всего, междисциплинарный подход. Я последние четыре года мониторил разные городские события и убедился, что тематика так называемого умного города приходит в общий дискурс о развитии города, но он ограничен разными сферами. Например, проводится конференция «Безопасный Петербург», но это касается только борьбы против наркотиков и криминалитета вообще. Есть событие «Здоровый Петербург», но его проводит Комитет по здравоохранению и, соответственно, туда приглашают людей, которые, прежде всего, обладают медицинской точкой зрения, упуская социальные аспекты. Как мне кажется, идея «умного города» активно продвигалась в период Матвиенко, когда мы пытались из Петербурга сделать неолиберальный город, основанный на крупных девелоперских проектах. Особенно это было видно на таких крупных событиях, как Proestate, где активно продвигали свои идеи крупные корпорации. Уже упоминали IBM, но та же самая корпорация Siemens активно продвигала свои технологические решения для городского управления в своих интересах. Была очень мощная идея «Электронный Петербург». Но в целом идеи в рамках крупных девелоперских проектов предусматривали централизованное федеральное финансирование или это были идеями девелоперские компаний, которые выступали за продвижение своих проектов. Тут даже не столько был «умный город», сколько «умный дом» – мы создадим «умный дом» и продадим его конкретным целевым группам. Мы видим в некоторых раойнах города возникают коммьюнити, куда доступ на территорию осуществляется только через биометрический контроль. В последнее время, правда, снова возникла интересная идея, и возник новый уровень дискуссии, когда обсуждался проект стратегического развития Петербурга. Разработчики признали, что смарт-сити тесно связан с экономикой знаний, а в Петербурге все-таки недостаточно развита экономика знаний, чтобы идея смарт-сити была реализована на практике. Комитет это тоже признает, правда, они фокусом сделали «комфортный город», хотя и считают, что цель развития Петербурга – это экономика знаний. В этой связи я думаю, что главное – то, что сказали наши коллеги, – это человеческий фактор. Если думать дальше о развитии и понимании этих процессов, то мы должны понять, в какой степени возникает запрос на эти технологии, как они реально реализуются в конкретных городских пространствах. По моему восприятию, в большей степени мы имеем дело с дискурсивным конструированием понятия «умный город», «умный дом» в интересах корпораций, городских правящих элит, преследующих свои цели, а не городского сообщества. Главное – запросы городского сообщества на новую организацию городской жизни на основе новых технологий. А в целом – блестящие доклады и очень хотелось бы успешного завершения.

Марина Сухорукова: Я тоже позволю себе реплику. Когда мы собирались на самой заре планирования этого проекта, то выбрали для него название Smart in the City, потому что смарт-сити узурпировали в маркетинговых целях IBM, Cisco и пр. компании. Мы строго отделяем маркетинговую историю крупных технологических производителей от того, что мы хотим видеть в Петербурге. Мне, например, очень радостно видеть, что такие настроения уже зреют. Сейчас мы задумали большой проект, который, возможно, приведет к тому, что в Петербурге будут не только слушать бизнес, как это было при Матвиенко, не только сити-менеджеры будут слушать себя, как это происходит сейчас. Наша инициатива, которая была озвучена на Форуме стратегов, в том, чтобы университеты объединились между собой, создали рабочее коммьюнити, экспертное сообщество, которое могло бы претендовать на то, чтобы, как минимум, оценивать стратегию развития Петербурга. Это в очень общих чертах то, что мы затеяли, у нас есть письмо, подписанное губернатором, который поддерживает эту инициативу, и есть намерения Совета ректоров с января, наверное, начать работу по формированию экспертного сообщества. Это я вижу как первый шаг для того, чтобы разрушить сложившуюся на данный момент ситуацию в Петербурге, когда чиновники принимают какие-то планы развития и как вещь в себе сами их оценивают, сами собирают мероприятия, которые снова сами оценивают и т.д. Мы, наверное, можем двигаться в этом направлении и нашим коммьюнити, которое за эти два дня сформировалось, попробовать повлиять на эту историю со стороны понимания Smart in the City.

Диана Вест: Я хотела бы, наверное, уже закрыть нашу сегодняшнюю дискуссию письмом, которое у нас есть от правительства Санкт-Петербурга – из Комитета по информации и связи. Я бы хотела его зачитать, потому что это важно: «От имени правительства Санкт-Петербурга, Комитета по информации и связи приветствую участников сегодняшней дискуссии, посвященной решению актуальных задач мобильности и безопасности в городе. Сложно переоценить значение современных технологий для развития инфраструктуры крупных мегаполисов и малых городов. И все же ключевую роль, прежде всего, призваны сыграть технологии в организации городской инфраструктуры мегаполисов. Внедрение решений, предусмотренных концепцией "умного города" сегодня становится насущной необходимостью для развития Санкт-Петербурга, поскольку на их основе представляется возможность реализовать комплексный подход к обеспечению бесперебойного и эффективного функционирования всех городских систем и служб. Обсуждение в рамках дискуссии вопросов и проблем, связанных с применением концепции "умного города", позволит проанализировать преимущества предлагаемых разработчиками решений, оценить опыт осуществленных внедрений и наметить план действий в этом направлении. Желаю успешной работы, полезных профессиональных контактов и продуктивных дискуссий всем участникам. Председатель Комитет по информации и связи, И.А.Громов». Еще раз благодарим наших экспертов, и мы ждем от вас идеи. Если сейчас что-то не удалось озвучить, пишите нам, звоните – мы всегда рады вас слышать. Спасибо всем участникам, нашим западным гостям и, конечно же, в таких мероприятиях, как всегда, был задействован целый ряд людей, которые трудились, чтобы организовать этот форум – спасибо всем.

Марина Сухорукова: Спасибо большое. Я думаю, мы получили то, что хотели.

[аплодисменты]

похожие события

<< К списку всех мероприятий

© ZERO B2B Communication © 2008-09
© Смольный институт © 2008-09